Title: | Главная |
Author: Soter
Last saved by: q

Розин Э.
Ленинская мифология государства

Книга является результатом радикального, трудного и болезненного переосмысления автором марксистского учения о государстве, особенно в его ленинской интерпретации, и служит предостережением будущим поколениям ученых об опасности возрождения ленинского тоталитаризма и государственного террора, а также возрождения ленинизма. Автор – Эльхон Розин (1923–1994) – долгое время заведовал кафедрой теории государства и права в Московском юридическом институте, был доктором юридических наук, профессором. Настоящий труд автор не успел завершить, однако объем проделанной работы позволил редакторам довести ее до настоящей публикации.

Розин Э. Ленинская мифология государства. – М.: Юристъ, 1996. – 320 с.

Содержание
Вместо предисловия	5
Введение	7
Часть I. ИСТОКИ ИДЕЙ ЛЕНИНА О ГОСУДАРСТВЕ
"Государство и революция" - священное писание большевизма	21
Критика Лениным самодержавия и буржуазного государства	34
Ленин о классах и классовой борьбе	47
Ленин - наследник социалистических утопических идей	80
Марксистские корни ленинских идей о государстве	101
О понятии государства и его происхождении	121
Часть II. СИСТЕМА ТЕРРОРА, ЕГО ИДЕОЛОГИЯ
О диктатуре пролетариата. Насилие	135
Диктатура пролетариата. Элитарность, "новый класс"	160
Что такое социализм и коммунизм по Ленину	179
Отрицание демократии и отмирание государства	188
Ленинские наброски относительно облика социалистического государства	 202
Часть III. МЕТОД ТЕРРОРА, ЕГО ПРАКТИКА
Слом старой государственной машины	217
В.И. Ленин - организатор советского террора	236
Организатор первых концлагерей - В.И. Ленин	248
Борьба с мыслью и верой	260
Монополия государственной идеологии	274
Нравственность труса, или Коммунистический аморализм	284
Диктатура пролетариата и утопия мировой революции. Ленинские начала международного терроризма	296
Заключение	315

Вместо предисловия
Уважаемый читатель, держа в руках книгу Элъхона Разина, вы будете знать больше, чем я, при написании этих строк. Так стремительно меняется наша жизнь: не успела родиться новая книга, как, глядишь, ломается мировоззрение целого сообщества. Но не стоит этим обольщаться: марш коммунистов еще не остановлен и их надежды еще не иссякли. Однако беспринципность иных политиков, шаткие позиции интеллигенции с ее вечными сомнениями и поиском совершенства в исконно несовершенном... – все это привело к немыслимому: сегодня вы всерьез обеспокоены силой, претендующей на реванш.
Об этом и говорит «Ленинская мифология государства». Книга автора, прошедшего со своей страной существенную часть ее исторического пути, пережившего годы Отечественной войны и лицемерие сталинского «обществознания», поиски марксизма-ленинизма с «человеческим лицом» и, ...наконец, обретшего прозрение и понимание, что за всем этим была жажда Власти и прикрывающая ее великая Ложь.
Эльхон Разин в какой-то момент поверил: раз Ложь однажды стала столь очевидной, то возврата к ней быть не может. Но собственный горький опыт, логика ученого предупреждали: вряд ли все будет так безоблачно. Профессор Разин, к сожалению, рано ушел от нас, однако вовремя предвидел и предупредил нас о том, что ленинизм, и коммунизм вообще, обременены идеологией и жаждой власти, причем, власти меньшинства, присваивающего себе право возвышаться над обществом и человеком, судить о их благе, но никогда не быть судимым.
В своей теории коммунисты всегда от чего-то отказывались, отчего-то принципиального. Недаром спецхраны советских библиотек скрывали труды более ранних коммунистов с не меньшей ревностью, чем работы откровенных антикоммунистов.
С. 5
...Победа социализма в промышленно-развитых странах, мировая революция, рабочий контроль и рабочее самоуправление, рост производительности труда, мирное сосуществование, рост благосостояния трудящихся. В конце концов, хохма с «коммунизмом к 80-му году» –всего тихо и скромно похороненного даже не припомнишь.
Теперь коммунисты качнулись в другую сторону – отказываются не только от «пролетарского», но и от «международно-нормального» интернационализма вообще. Так что же остается, раз и самого слова «коммунизм» ни в одном документе, кроме как в названии партии, уже не сыскать?.. Остается то, что было всегда – коммунистический авантюризм и жажда Власти.
Многое из того преступного, кровавого и подлого, что творилось большевиками на земле Российской, зачастую оправдывалось и списывалось на историческую случайность. Дескать, намерения были хорошие, только не все получалось «как надо».
Книга Разина говорит о том, что это не так. Ленин и ленинизм без жажды крови и жертв, бесконтрольной власти, без жестокого подавления личности, как показывает автор книги, лишены даже той малой разумности, которая в них есть и которая, увы, вылилась в «историческое безумие», еще недавно господствовавшее над нами. Преступность советского режима, помимо чисто уголовных деяний гражданина Ульянова, не случайность, а суть и следствие «ленинизма». Суть ли это и марксизма? Видимо, – да. Насколько виновен лично Маркс в том, что творилось от его имени? Не были ли последние записи Энгельса свидетельством запоздалого осознания опасности, к которой двигало человечество изначально идеалистическое, отвлеченное и безответственное мудрствование? Это все то, о чем думал выдающийся советский марксовед Эльхон Разин в последние годы своей жизни и научной деятельности. Он успел завершить труд, пожалуй, самый важный в его жизни. Труд, выстраданный годами заблуждений, служащий предостережением потомкам.
20 ноября 1995 года. Юрий Афанасьев,
ректор Московской
гуманитарной академии,
профессор.
Моей семье – с любовью и признательностью

Введение
В конце XIX – начале XX вв. марксистский социализм и коммунизм получил широкое распространение в странах Европы, да и за ее пределами. В марксистской концепции осчастливливания человечества, во многом заимствованной у утопистов-социалистов XVI–XIX вв., значительное, если не решающее место занимали идеи государства. Именно оно, согласно учению Маркса и Энгельса, должно было привести обездоленные массы к светлому райскому будущему. На государство возлагалась роль главного орудия созидания коммунистического общества, инструмента, используемого как для ликвидации режима эксплуатации и гнета, так и для строительства благой общественной и политической структуры.
Отрицая мир нищеты, социальных и политических конфликтов, угнетение человека человеком, отвергая мир социального и политического неравенства, коммунистическая идеология набрасывала контуры строя социальной справедливости, политического и социального равенства, общества благоденствия и достойного существования коллективов, а вместе с ними и индивидов. Строю, основанному на эксплуатации одних социальных групп другими, строю, в котором подвергалось унижению человеческое достоинство, коммунизм противопоставлял общество народного благоденствия, в котором свободное развитие каждого должно было явиться условием свободного развития всех. Государство в таком обществе должно было быть не инструментом подавления народа, а органом, заботящимся о народном благе, действующим в интересах прежде угнетаемых масс.
Надо ли говорить, что эти идеи коммунизма в условиях острых социальных и политических противоречий упали на благодатную почву и проросли мощным движением всех обездоленных с целью создания
С. 7
строя, казавшегося им справедливым. Феномен коммунизма, отрицавшего частную собственность, отвергавшего угнетательский порядок существующего общества, на деле означал стремление к лучшему, гуманному строю. Он оптимистически отражал веру в силу человеческого разума, мобилизовывал такие мощные чувства, как любовь к человечеству, ненависть к социальному неравенству. Марксизму удалось увлечь яркие умы многих гуманных людей, но в конечном счете он привел к массовому угнетению и ужасным преступлениям, равных которым нет в истории человечества. Привлекательность марксизма была во многом следствием того, что в конце XIX – начале XX вв. многие, даже наиболее демократические страны не были достаточно восприимчивы к страданиям и несправедливости начальной фазы развития промышленности. Идеи революции, проповедуемые марксизмом, будоражили массы, но мы знаем, что наш коммунистический режим не пришел к человечеству благодаря свободно выраженной воле народа. Более того, слияние ленинизма как большевистской интерпретации марксизма с отсталыми автократическими традициями России превратило коммунистическую идеологию в инструмент политического и социального угнетения. Следует сразу же отметить, что это не совпадало с первоначальными моральными побуждениями коммунизма, в том числе и в его большевистском варианте.
Признание факта, что в конечном счете коммунистические государства, в том числе и бывший СССР, добились многого в развитии экономики, особенно в тяжелой промышленности (прежде всего в начальной фазе своего функционирования), не исключает того, что относительный прогресс был куплен ценой огромного количества человеческих жертв. Эти жертвы из-за сверхсекретности коммунистических режимов не поддаются никакому точному учету, хотя различные авторы пытаются путем соответствующих известных и вычисленных статистических фактов определить миллионы и десятки миллионов загубленных человеческих жизней за десятилетия господства коммунистических государств.
Крах СССР и коммунистического правления в ряде стран Центральной и Юго-Восточной Европы не означает в целом краха коммунистического мировоззрения вообще. Идеи коммунистического государства пережили крах СССР. Новоявленных сторонников коммунистической доктрины подкупает описание могущества и блеска государственного строя, выхваченное из страниц древней и средневековой истории или из социалистической утопии, хитросплетенной вождями коммунизма, и они полагают, что государство может стать кормильцем, заботящимся о каждом члене этой политической структуры. Они, эти новоявленные защитники коммунистического государства, полагают, что причиной распада и гибели СССР и других коммунистических государств явились происки каких-то враждебных сил и деятель-
С. 8
ность архитекторов перестройки. Но на самом деле причина коренилась в самой тоталитарной коммунистической системе. Смерть такого государства была неминуемой, ибо задушив в своих объятиях общество, поднявшись над ним и раздавив его, оно погибло как паразит, как жалящее само себя насекомое.
В убыстрении увядания коммунизма как политического движения и действующего режима сыграли роль многие факторы, среди которых особое влияние оказали идеи прав человека, отвечавшие интересам огромных социально и политически сознательных масс. Коммунистические авторитарные режимы оказались бессильны противостоять идеям прав человека и достоинства человеческой личности, идей демократии и свободы выбора.
Однако, не затрагивая всех других причин ускорения процесса увядания коммунизма (поскольку цель настоящей работы не в этом), отметим, что очевидно важными причинами провала коммунистических государств являются причины внутреннего, доктринального плана. Коммунистическая доктрина в целом, особенно в ее ленинской интерпретации, исходит из ошибочного понимания исторического развития и ложной концепции природы человека. Поэтому провал коммунистической идеологии и коммунистического учения о государстве – это прежде всего провал интеллектуальный, провал ошибочного, классового подхода к пониманию государственности.
Марксо-энгельсовское учение о коммунизме было воспринято основателем большевистской партии Лениным, который, не разрабатывая этого учения, отошел от него по многим вопросам (о мирной или насильственной революции, об отношении к частной собственности, о возможности одновременной победы социализма и коммунизма во всех странах и т.д.). Воспринял Ленин частично и марксистские идеи о государстве – прежде всего классовую конструкцию государства и идею диктатуры пролетариата. Можно утверждать, что идеи государства были наименее разработанными Лениным, и потому говорить о Ленине как о теоретике государства, как это делалось в течение 70 лет господства коммунистического режима в СССР, не представляется возможным.
Так, для ленинского общего отношения к государству характерно непонимание того, что государство – это прежде всего исторически сложившаяся организованная социальная сила, управляющая обществом. Для Ленина чуждо не только выработанное мировой прогрессивной политической мыслью понимание государства как определенной политической структуры в интересах всего общества, но даже и такая часть марксовой доктрины государства, как отнесение его вообще к управляющему устройству, о чем мы подробнее скажем ниже. Государство, по Ленину, это – прежде всего и только – машина для по-
С. 9
давления, угнетения господствующим классом его классовых противников. «Машина», «дубинка», «аппарат» насилия – вот все, что видел вождь большевизма в таком сложном социальном институте, как государство, в тайну которого человеческая мысль стремилась проникнуть десятки веков.
В то время, когда Ленин сдавал экстерном экзамены на юридическом факультете Петербургского университета для получения звания «юрист», в России наблюдался взлет юридической, государ-ствоведческой мысли. Б.Н. Чичерин, С.А. Муромцев, Н.М. Коркунов, М.М. Ковалевский и многие другие создавали блестящие труды, в которых исследовались характерные черты, признаки, особенности государства, его природа и т.п. Это был ренессанс русской передовой политико-правовой мысли. Он продолжен в начале XX столетия работами Б.А. Кистяковского, С.А. Котляревского, Е. Трубецкого, А.С. Алексеева, П.И. Новгородцева, Н.И. Палиенко, В.И. Гессена, Б.М. Хвостова, А.И. Елистратова и другими, разрабатывавшими общую теорию государства и права, а также одну из самых прогрессивных доктрин XIX–XX вв. – доктрину правового государства. В трудах этих государствоведов рассматривались проблемы власти и властных отношений, акты властвования и акты подчинения, свойства государственной власти, ее публичность, всеобщность, политический характер, организация государственной власти, носители государственной власти, государственные функции и их распределение, признаки государства, суверенитет и независимость, пределы государственной власти, связанность государства правом, соотношение государства и личности, права личности и др. Все эти названные проблемы на протяжении всей публицистической деятельности Ленина – вне его поля зрения.
Ленин недооценивал и даже просто игнорировал богатое теоретическое наследие прошлого, как зарубежное, так и отечественное, обращая внимание только на роль государства как «машины классового господства», «машины угнетения» и «подавления». Он и его последователи выпячивали также хозяйственно-организаторскую деятельность государства в условиях тоталитарного социализма. Многие стороны государства и его особенности рассматривались Лениным (в отличие от Маркса и Энгельса) походя, схематично и упрощенно или вообще не подвергались никакому анализу.
Основной источник, на котором основано содержание настоящего исследования, – это пятое издание так называемого «полного» собрания сочинений В.И. Ленина, состоящее из 55 томов. Автор не оставил без внимания ни одной, даже небольшой по объему, статьи, работы Ленина, стремясь найти и в полной мере использовать абсолютно все в той или иной мере относящееся к вопросам государства. Были широко использованы и рассекреченные в 1992 г. архивные ма-
С. 10
териалы (ранее никогда не публиковавшиеся работы Ленина, скрытые до той поры в бункерах партархива). Не прошел автор и мимо многочисленных жизнеописаний Ленина, созданных как в бывшем Союзе, так и за рубежом. Но свидетельства лиц, хорошо знавших Ленина и стремящихся объяснить его личность, черты характера, позволили лучше оценить государствоведческую позицию основателя советского государства, важнейшими рефренами которого были: «беспощадно», «расстрелять» и т.д.
Во всем собрании сочинений Ленина мы практически не встречаемся со ссылками на работы теоретиков государства и права, несмотря на то, что в России в то время издавалась замечательная политико-юридическая литература. Ленин проходит мимо нее, не видит в ней демократического содержания. Идеи политических мыслителей древности, средневековья и нового времени – все они за пределами ленинских интересов. Поэтому так схематичны, убоги и бездоказательны его суждения о самодержавии и буржуазной государственности. Живший долгие годы в европейском зарубежье, Ленин прошел мимо развивающегося там демократического процесса, актуальных проблем политической свободы, механизма ее гарантий, проблем правового государства, разделения властей и т.п. Обойдены произведения даже таких мыслителей, как Монтескье, Руссо, представителей французского и английского Просвещения, документы великих революций XVII и XVIII вв., конституционные проекты декабристов и т.п.
Даже по вопросу о происхождении государства у Ленина нет никакого анализа или даже ссылок на многочисленные теории происхождения государства. Для него (судя по ленинским работам) существует лишь классовая (марксистская) теория происхождения государства и теологическая теория, причем Ленин ничего не говорит о различных модификациях этой доктрины. Для него в этом вопросе не существуют теории политического дарвинизма, государства как проявления естественной солидарности и организации безопасности, органической теории государства в ее многочисленных разновидностях (от Платона до современности), патриархальной и патримониальной теории, теории насилия, договорной теории происхождения государства (в ее различных вариантах), психологической теории, социологической теории и др. Об этих теориях у Ленина, которого официальная советская и марксистская зарубежная мысль возвела в ранг величайшего теоретика государства и права, нет даже упоминания. Так как в данной работе речь пойдет о взглядах Ленина на государство, то мы скажем попутно, что у Ленина почти нет никаких высказываний о праве, кроме нескольких самых общих суждений. Объясняется это правовым нигилизмом Ленина, его резко отрицательным отношением к праву, законам, правосудию и т.п.
С. 11
У Ленина, за исключением «Государства и революции» и нескольких его иных небольших работ, нет систематизированных высказываний о государстве вообще, его происхождении, природе, функционировании, особенностях и основных чертах. Самое большее, с чем мы встречаемся в ленинских сочинениях по этому вопросу, – это классовая идея о государстве, заимствованная у основоположников марксизма. Но главное – это обличение прошлой и существующей государственности, с ограниченным набором слов и фраз вроде «антидемократическое» государство, «машина подавления» и т.п. Ленинские произведения свидетельствуют о том, что другой теории происхождения государства и его сущности, кроме марксо-энгельсовской классовой теории, Ленин фактически не знал. Встречающиеся крайне редко его высказывания о теологических теориях в счет не идут, так как эти высказывания носят крайне общий обзорный характер. О теориях, владевших умами мыслителей XVII–XIX вв. и начала XX в., он ничего не писал и вообще не ясно, знал ли их Ленин, а если знал, то в каком объеме. Как отмечалось, труды государствоведов и юристов прошлого и современности, в том числе и русских, Лениным не обсуждаются в его работах.
Главное место в ленинских публикациях, во всяком случае, одно из главных, занимают проблемы внутрипартийной и межпартийной борьбы. Этому посвящена большая часть ленинских работ. Полемика, полемика и полемика. Если что и есть, то лишь общая критика предшествующей и современной ему государственности. Но даже и в этом вопросе у Ленина нет никакой целостной критики государственности (самодержавной и буржуазной), а есть критика только отдельных сторон организации и функционирования политической машины. Ни в коем случае Ленин не теоретик государства. Он сугубый прагматик, а вся теория для него содержится в десятке подобранных им сочинений Маркса и Энгельса. Поэтому можно утверждать, что имевшая место апология Ленина как теоретика государства является совершенно неосновательной. Ленин никогда не был «теоретиком» государства, даже утопического. Его обуревали марксистские мифы о государстве и образы государства у представителей различных систем утопического социализма, если он знал их по первоисточникам (о чем судить невозможно, ибо нет достаточных к тому оснований), а не из произведений Маркса и Энгельса. В работах Ленина о государстве даже не рассматривался вопрос о пределах вмешательства государства в общественную и личную жизнь. Его единственное, как нам кажется, упоминание о правовом государстве содержится в работе «Аграрные прения в III Думе» (декабрь 1908 г.), да и то с чужих слов. При этом Ленин отождествил правовое государство с помещичьим (17, 309). Таков уровень Ленина как «теоретика» государства.

В дальнейшем все ссылки на работы Лепима будут даваться по полному собранию сочинений В.И. Ленина (5-с издание). Первая цифра – номер тома, вторая – страницы.

С. 12
О понимании («теоретическом») Лениным государства служит его следующее определение, высказанное в докладе о разрухе 9 июня (27 мая) 1917 г.: «...Государство есть машина, которую рабочий класс и капиталисты тащат в разные стороны...» (32, 206). Что теоретического в этом определении и есть ли это вообще определение? Или ленинское определение государства в его статье «Карл Маркс» (июль – ноябрь 1914 г.): «Государство, это организованное насилие, возникло неизбежно на известной ступени развития общества, когда общество раскололось на непримиримые классы, когда оно не могло бы существовать без «власти», стоящей якобы над обществом и до известной степени обособившейся от него» (26,75). И далее следует приводимая цитата из работы Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Дальше марксо-энгельсовских цитат, да и то используемых не полностью, Ленин в определении государства не пошел. Он предпочел пользоваться уже устоявшимися догмами марксизма, отбросив те из них, которые говорили о многоаспектности, многогранности такого сложного понятия, как государство.
В то время, когда Ленин излагал свои взгляды на государство, в юридической литературе рассматривались различные ипостаси государства: государство как организация, как структура, государство как управляющее устройство, государство как арбитр и государство как легализованное принуждение. Ленин фактически отвергает первые три ипостаси государства и все сводит не просто даже к организованному, легализованному принуждению, а к организации классового насилия, классового принуждения.
Не рассматривается Лениным и юридическая теория государства, которая видит основание государства в правах народов, связывает понятие государственной власти с категорией прав человека. Эти права первичны по отношению к власти, что признано и зафиксировано в принципах и нормах международного права (особенно после второй мировой войны).
В советской литературе, исходящей из оценки государства как органа господства одного класса над другим (или другими), концепция государства-арбитра как противоречащая марксизму-ленинизму, естественно, отрицалась. Но зато всемерно разрабатывалась проблематика государства как машины насилия, проблематика, которая была в основе марксистско-ленинских суждений о государстве. Она и стала главной темой советских исследований. Проблемы правового государства, широко разрабатывавшиеся в зарубежной литературе, не получили в советской литературе признания. Считалось, что поскольку государство творит право, его органы издают законы, другие нормативные акты, то в любой момент оно может отменить или изменить их. Вопросов о связанности самого государства изданными им актами старались не касаться, как не касался этого и Ленин, для которого тотальность
С. 13
государства была несомненной. К тому же идея общечеловеческих ценностей и формы ее осуществления в правовом пространстве, способные связывать государство определенным путем, находились под запретом или просто отменялись; они как бы отменялись понятием классовых ценностей.
Но такая организация государственной власти, которая попирает права человека, не признает за личностью право на жизнь, личную неприкосновенность и свободу, организация государства, осуществляющая террор и насилие против народа, не может создать государство в его современном понятии. Да и в глубокой древности античные мыслители считали, что там, где нет верховенства права, отсутствует и какой-либо государственный строй, уступая место анархии. Все эти суждения, отвечающие современной общей теории государства, были чужды Ленину, который ни в теории, ни на практике не признавал вытекающее из этих положений право граждан на неповиновение, вплоть до насильственного сопротивления нелегитимному, террористическому режиму государственной власти. Ведь с точки зрения конституционализма XIX–XX вв., мимо которого прошел Ленин, конституции должны устанавливать пределы государственной власти так, чтобы она не могла вообще вторгаться в среду гражданского общества, вмешиваться в него. Возможно, что Ленин не просто прошел в стороне от этой идеи, а отверг, отмел ее начисто. Ведь она противоречила надзаконности пролетарской диктатуры, столь близкой его сердцу.
Беспредельная государственная власть, к тому же имеющая надзаконный характер, всегда была источником подавления и угнетения народных масс. Маркс и Энгельс своей идеей (а далеко не учением) диктатуры пролетариата, которую они за время своей жизни высказали несколько раз (причем, скорее, как метафору), продолжили идею авторитарной власти, на этот раз со стороны всего класса «пролетариата», хотя никакой класс, взятый в целом, не может физически осуществить свое господство. Это возможно только от имени тех или иных социальных групп диктатором или небольшим кругом лиц, присвоивших себе право говорить от лица народа и т.п. (за исключением, разумеется, демократического режима, при котором правит большинство, да и то относительное).
Взяв идею диктатуры «пролетариата» у Маркса и Энгельса, Ленин сделал ее основой своей политической идеологии, превратив ее в альфу и омегу большевизма. Обещая, что при помощи государства диктатуры «пролетариата» будет осуществлено вторжение в права частной собственности и создание предпосылок нового социалистического и коммунистического общественного строя, Ленин наделил коммунистическое государство мифической энергией и силой всемогущего Левиафана. Вместо того чтобы свести деятельность госу-
С. 14
дарства до роли инструмента в механизме защиты прав человека и достоинства человеческой личности, защиты человеческих потребностей, Ленин и большевики возложили на всемогущее коммунистическое государство роль главного орудия истории человеческого общества. Но это означало превращение государства в автократическое и тоталитарное, поднявшееся на недосягаемую высоту над обществом и подавившее его. Перекрыв все каналы ограничения власти коммунистического государства, большевики привели к тому, что все мечты человечества о благой свободной жизни, о расширении индивидуальной инициативы и политически независимой социальной солидарности обернулись в XX столетии катастрофой. Вторжение, вмешательство коммунистического государства в права личности, ее подавление или просто сведение на нет привели к гибели десятков миллионов людей, истреблению генофонда так называемых социалистических государств и показало отвратительные черты коммунистического тоталитаризма.
Конечно, Ленин не был теоретиком государства. У него не было никакой четкой системы идей касательно государства вообще. Самое большее, что можно сказать о нем, – это то, что Ленин был архитектором государства диктатуры «пролетариата», тоталитарного государства, создавшим учение о безбрежном классовом насилии «пролетариата» над абсолютным большинством народа.
Основу ленинских представлений о государстве, опиравшихся на марксистские исследования, составляет идея классового насилия, которая рассматривается в марксизме-ленинизме как сущность политических и правовых явлений. Эта идея насилия, классового насилия, является одним из главных мифов марксизма-ленинизма.
Но идеология насилия вовсе не плод марксо-энгельсовской доктрины. С глубокой древности политическая мысль различала (но в ином, нежели марксистское, понимании классов) две стороны деятельности государства – организованное насилие и общее благо.
Идея классовой борьбы сформировалась в условиях, когда общественная структура характеризовалась острыми противоречиями различных социальных групп. Поэтому марксистская теория насилия понятна в историческом контексте ее формирования. Но XX век дал нам много иного. Классовый подход, в той или иной мере оправданный для периода, когда общество разделено на остропротиворечивые социальные группы, не применим к обществу, в котором существует сложная социальная структура. Сегодня, например, бессмысленно оперировать термином «пролетариат». К тому же, по мере формирования постиндустриального общества, организованное насилие государства все более отходит на задний план, а на передний выдвигается общесоциальная деятельность государства. О социальном мире и гражданском согласии, которые достигаются прежде всего за счет консенсуса
С. 15
большинства членов общества по поводу основных принципов общественно-политического устройства, Ленин даже не помышлял. Ибо он не был теоретиком, способным проникнуть в глубь исторического развития; он не видел того, чего не могли видеть Маркс и Энгельс, и что он должен был увидеть в XX столетии, что уже бросалось в глаза, кричало о тенденциях развития государства.
Коммунизм, и особенно его большевистское направление, был самым ярким политическим и интеллектуальным заблуждением нынешнего столетия. И в первую очередь это относится к большевистской мифологии государства, рассматривающей государственную власть лишь как орудие насилия в прошлом и насильственную политическую организацию для достижения построения идеального общественного строя, строя, отвечающего интересам «пролетариата» и всех тех, кто причислен большевизмом к «трудящимся массам».
Совокупность всех высказанных Лениным по вопросу государства идей не позволяет ни в коей мере аттестовать его как теоретика государства. Ленин от начала и до конца – публицист прагматистского толка, изменяющий свои убеждения в пределах самого короткого времени, в зависимости от того, что ему выгодно. Ему на деле чужда всякая философия государства, и он, судя по всему, никогда не читал или не осилил гегелевскую «Философию права». Теоретическое мышление не только по вопросам государства, но и вообще, не его конек. Его удел – заимствование марксистских догм по вопросам государства, их интерпретация, причем зачастую далекая от правильного отражения рассматриваемых положений, от истины.
Следует, однако, отметить, что на первых порах своей партийной и публицистической деятельности Ленин не был максималистом в полном смысле этого слова. Так, в рецензии на книгу К. Каутского «Берн-штейн и социал-демократическая программа», написанной в конце 1899 г., Ленин соглашается с Каутским, что если Бернштейн пришел искренне к убеждению ошибочности своих прежних воззрений, то долг его с полной определенностью высказать это убеждение (4, 199). Некоторое время спустя, в «Заявлении редакции «Искры»«, напечатанном в 1900 г., Ленин писал, что будет вести «Искру» в духе строго определенного направления, выраженного словом «марксизм». Ленин продолжает, что он стоит за последовательное развитие идей Маркса и Энгельса, отвергая расплывчатые и оппортунистические поправки, которые вошли в моду «с легкой руки Эд. Бернштейна, П. Струве и многих других» (4, 358).
Ленин вряд ли и сам себя относил к теоретикам. Он, скорее, идеолог. В «Беседе с защитниками экономизма» (6 декабря 1901 г.) Ленин говорил, что идеолог лишь тогда заслуживает названия идеолога, когда он идет впереди «стихийного движения, указывая ему путь, когда он умеет раньше других разрешить все теоретические, политические,
С. 16
тактические и организационные вопросы, на которые 'материальные элементы» движения стихийно наталкиваются» (5, 363). У Ленина «идеолог» – чуть ли не Бог, и таким идеологом он считал себя, хотя его деятельность постоянно свидетельствовала о неумении разрешать теоретические вопросы.
Правда, Ленин утверждал – и это положение его стало крылатым, – что без революционной теории не может быть и революционного движения и что лишь партия, руководствующаяся передовой теорией, может выполнить роль передового борца. Это положение, сформулированное в работе «Что делать?» (осень 1901 – февраль 1902 г.) было как бы кредо Ленина. Он не раз говорил, что не смотрит на теорию Маркса как на нечто завершенное и неприкосновенное, что социалисты всех стран должны развивать ее во всех направлениях, применительно к каждой отдельной стране (4, 184). Здесь основатель большевистской партии пытается доказать, что теория Маркса дает лишь общие руководящие положения, которые применяют по-разному во Франции, Германии и России. Но теория, если она есть теория, претендующая на истину, не может зависеть от разнообразных условий, в которых она действует. Предполагается, что приведенное ленинское положение было направлено на обоснование любого изменения, любой в тактических или стратегических интересах интерпретации марксистской теории. Эта, зачастую искажающая, интерпретация марксистской теории о государстве была характерна для Ленина. Он преуспел лишь в развитии теории о партии, которая заменяет своим руководством целый класс.
Однако и здесь Ленин допускал любую вольность. Так, в духе марксизма он в работе «Что делать?» писал, что «классовое политическое сознание может быть принесено рабочему только извне, то есть извне экономической борьбы, извне сферы отношений рабочих к хозяевам. Область, из которой только и можно почерпнуть это знание, есть область отношений всех классов» (6, 79). Иными словами, Ленин соглашается с марксовым положением, что самостоятельно рабочий класс не может выработать социалистическое сознание, что последнее привносится пролетариату извне интеллигенцией. Спустя три года в речи на III съезде РСДРП в апреле (мае) 1905 г. Ленин говорит прямо противоположное. «Здесь, – отмечал он, – говорили, что носителями с.-д. идей являлись преимущественно интеллигенты. Это неверно. В эпоху «экономизма» носителями революционных идей были рабочие, а не интеллигенты» (10, 162). Это ошибочное положение противоречило тому, что Ленин писал в работе «Что делать?». К тому же есть огромная разница между понятиями: «носители с.-д. идей» и «носители революционных идей». Если подобные противоречия и есть ленинская ди-
С. 17
алектика, то тогда объяснимы любые взаимоисключающие «теоретические» положения.
С этими оговорками насчет «теоретичности» работ Ленина мы приступим теперь к рассмотрению того, что до недавнего времени в СССР официально считалось не только теорией государства и общества, но и ее высшим достижением.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТОКИ ИДЕЙ ЛЕНИНА О ГОСУДАРСТВЕ

«Государство и революция» – священное писание большевизма
В огромном публицистическом наследии В.И. Ленина вопросы государства не занимают сколько-нибудь видного места. Ленин предпочитал освещать те или иные экономические проблемы, проблемы партии и партийной работы, а также те, которые касались сиюминутных положений. В поле зрения Ленина – главным образом экономика, революция, культура, но не государство с его многочисленными гранями. Об этом он говорит мало, изредка и чаще всего попутно. И в то же время он находил время заниматься подготовкой словаря современного русского языка, составлением современного географического атласа и т.п. И это тоже о чем-то да говорит.
Если собрать все работы Ленина, в которых он специально рассматривает вопросы государства (или преимущественно государства),то наберется, в лучшем случае, один том из пятидесяти пяти томов «полного» собрания сочинений основателя Советского государства. Но и наиболее важные, такие как: «Удержат ли большевики государственную власть?», «Очередные задачи Советской власти», «Пролетарская революция и ренегат Каутский» – представляют собой произведения малого объема. В ленинской переписке, занимающей десяток томов, нет никакой государственно-правовой концепции, за исключением идей насилия и государственного терроризма. Ленин прошел в стороне от актуальнейших вопросов прав личности, о законодательном закреплении прав человека, о государственной власти, классификации государственных форм, о разделении властей, о правовом государстве и т.п.
Самая скромная и щадящая оценка ленинских работ и высказываний о государстве – это малокомпетентная, противоречивая и в значи-
С. 21
тельной мере назойливая, к тому же во многом искаженная, популяризация марксистских идей государственности. И там, где в действительности все очень противоречиво и сложно, Ленин изрекает истины на уровне банальностей вроде того, что всякая кухарка может управлять государством. В книге «Государство и революция» много повторений о классовой борьбе, о насилии, о диктатуре пролетариата, которые никак не вяжутся с образом величайшего «теоретика» в области государства, равно как и в области права, философии, этики и т.п.
К главной работе Ленина в этой области – «Государство и революция» – примыкает его лекция «О государстве», прочитанная 11 июля 1919 г. в Свердловском университете. Чтобы в дальнейшем не обращаться к оценке этой лекции, скажем лишь, что ее уровень не превышает гимназического урока. Это – образец фразеологии вроде того, что государство есть машина, дубинка. В ней все многообразные и богатые по содержанию концепции происхождения государства сводятся к его теологическому обоснованию.
Изничтожение большевизмом религиозной идеи и атеизм не означали ликвидации религии как таковой, а были, по сути, направлены на создание новой религии с отцами церкви, пророками, апостолами, иконами и священными писаниями, гробницами. Разновидностью такого писания и была брошюра «Государство и революция», в которой, как и в любом религиозном сочинении, были свои догмы и ереси, своя система инквизиции, доведенная большевиками до полнейшего изуверства. Хотя Ленин и призывал в этой работе к партийной борьбе против религиозного опиума, «оглупляющего народ» (33, 76), большевизм оказался сам разновидностью теократического мышления.
Содержание «Государства и революции», сплошь напичканное фразами о насилии, свидетельствует о том, что ленинские идеи – это утопия, плохая и злая утопия. Такого государства, как государство диктатуры пролетариата, описанное в этом сочинении, не было, нет и не может быть. Было 75 лет государство, не имеющее аналогов в истории, государство, в основе которого лежали беззаконие и произвол.
Как ни странно, в ленинских работах, как правило, мы не находим анализа трудов государствоведов. Ссылки на отдельных мыслителей приводятся им часто лишь в пересказах популярных изданий или в используемых Лениным цитатах Маркса и Энгельса. Юрист по образованию, Ленин полностью обходит молчанием всю предшествующую историю политико-правовой мысли. Знал ли он труды таких великанов политико-правовой теории, как Платон, Аристотель, Боден, Гро-ций, Монтескье, Руссо, Локк и др., знал ли он богатейшую и содержательную русскую юридическую и политическую литературу второй половины XIX – начала XX вв.? Трудно ответить на этот вопрос, но соответствующих прямых ссылок на них нет, нет привычной для Ленина полемики, не видно какого-либо влияния на его мировоззрение
С. 22
выдающихся политических мыслителей прошлого. Создается обоснованное впечатление, что он прошел в стороне от передовых идей Канта и других мыслителей XVIII–XX столетий, в частности, о правовом государстве, о верховенстве правового закона, о правах и свободах человека, о законности. Не рассматривается и понятие власти, в результате чего большевизм часто предстает как анархизм. Добавим, что и в «Философских тетрадях», долженствующих отразить теоретическое сырье ленинских идей вообще, не рассматривается ни одна государст-воведческая работа, в том числе «Философия права» Гегеля.
Все затмили идеи классовой борьбы и диктатуры пролетариата. Содержание главного ленинского труда о государстве – брошюры «Государство и революция» – тоже не есть целостная теория государства. Это лишь совокупность весьма отрывочных идей, покоящихся на марксо-энгельсовских цитатах и комментировании их. И никакого конкретного плана будущего государственного устройства. Метод работы Ленина таков. Он брал у Маркса и Энгельса «готовые истины» и подгонял к ним те или иные фразы, положения, чтобы они эти «истины» подтверждали. Он верил в «Ветхий завет» марксизма в виде «Манифеста Коммунистической партии» и нескольких иных марксо-энгельсовских сочинений и занимался главным образом его комментированием. Эти комментарии, в свою очередь, стали «Ветхим заветом» большевизма, ленинских идей о государстве в предоктябрьский период. Дальнейшее их развитие, интерпретации или переинтерпретации (составили «Новый завет» большевизма (послеоктябрьские работы В.И. Ленина), осуществленный кнутом, дубинкой, всеми теми средствами, которые Ленин приписывал буржуазному государству.
Догма первая и главный исток идей Ленина о государстве в его сочинении «Государство и революция» – классы и классовая борьба, которая должна привести к диктатуре пролетариата. Идея классов и их борьбы была известна до Маркса и Ленина. Она восходит к глубокой древности и ясные очертания приобретает в трактатах Платона. Но к идее классовой борьбы, развитой Сен-Симоном и др., добавлялась центральная мысль, что борьба классов сопровождается одновременно и их сотрудничеством, их солидарностью. И этим обусловлена целостность государства, которое именно благодаря взаимодействию и солидарности классов сцепляет и скрепляет общество с различными классами, и потому оно живет и функционирует. По преданию, в одном из первых столкновений плебеев с патрициями (494 г. до н.э) в Древнем Риме представитель патрициев Менений Агриппа уподобил государство человеческому организму, в котором каждый член взаимосвязан с другим, что вызвано необходимостью сохранения общества и государства. По его мнению, господство гармонии социальных, классовых интересов превыше всего. Не будет преувеличением мысль, что любая организация, в том числе и государственная, есть сотрудничест-
С. 23
во всех его социальных сил, что разделение труда государственных органов – это взаимное осуществление различных государственных функций. Это ясно описал в своем труде «О конституционном праве» Леон Дюги в начале XX века, характеризовавший солидарность классов одновременно как факт и долг.
Между тем Маркс, и особенно Ленин, абсолютизировали идею классовой борьбы. Именно из идеи о невозможности солидарности классов проистекала мысль Ленина, что государство есть не что иное, «как продукт и проявление непримиримости классовых противоречий» (33, 7). Отсюда следовал вывод, что государство есть орудие насилия, машина, дубина, аппарат подавления. И это распространяется Лениным и на пролетарское государство. Автор «Государства и революции» как бы застрял на «непримиримых» классовых противоречиях, классовой борьбе. Альфа и омега большевизма – идея непримиримой классовой борьбы, классовой ненависти, ведущая к оправданию насилия и террора. И будущему государству, по Ленину, была уготована роль орудия, дубины для подавления свергнутых классов и осчастлив-ливания крестьянства. Метафизический материализм в истолковании государственности неизбежно вел к фетишизму, к идеям насилия, к авторитаризму. Ленин полагал, что люди всецело подчиняются неотвратимым законам материальной жизни общества. Одним из них и является закон классового насилия, перерастающего в террор. Таков ход мыслей Ленина в «Государстве и революции». Мысль о классовой борьбе как движущей силе истории затеняла вопрос, почему же государство и общество сохраняются как целостность.
Было ошибочным положение марксизма, возведенное в степень Лениным, что буржуазное государство на рубеже XIX–XX вв. исчерпало себя и обречено на гибель. Отсюда вытекала идея насилия по отношению к буржуазному государству и мысль о невозможности компромисса между классами.
Маркс полагал, что пролетарская революция произойдет одновременно во всех или в большинстве развитых стран. Ленин этот вопрос в «Государстве и революции» даже не ставит, исходя из противоположной посылки о возможности победы государства пролетарской диктатуры первоначально в немногих странах или даже в одной отдельно взятой стране. Проблема эта всерьез даже не обсуждается, хотя положение это противоречит ортодоксальному марксизму и высказывается попутно, без всякой аргументации. Ленин исходит из предположения, что в России классовая борьба доведена до предела и потому Россия может проложить путь мировой революции. Ему начисто чужда мысль, что в рамках буржуазного государства возможно обеспечить права и свободы человека, что оно может обеспечить социальные гарантии жизни. Иными словами, Ленин не замечал в политической жизни своего времени того, что не ложилось в прокрустово ложе его
С. 24
взглядов, что вся предшествовавшая история есть история не только борьбы, но и солидарности, компромиссов и гармонии классов. Он практически ушел от проблемы, что современное ему буржуазное государство совершало тогда поступательное движение в направлении развития демократии и парламентаризма, развития экономического, социального и политического законодательства в интересах народных масс. Так, Ленин как бы не видел антимонополистического законодательства в США 90-х годов XIX в.
Идеи классовой борьбы, насилия, классовой ненависти, диктатуры пролетариата направлены против общечеловеческих ценностей. И вполне понятно, что диктатура пролетариата вместе с террором неизбежно выдвигает на политическую арену диктатора. Диктатура – это государство без стабильных законов, это полицейский политический режим, при котором закон есть каприз диктатора. И эта идея развита и по-своему «обоснована» Лениным уже в 1917 г. Не случайно, что как до октябрьского переворота, так и после него Ленин многократно восторженно ссылался на якобинскую диктатуру, как на непременную модель политической революции. В канун октябрьского переворота мы встречаемся с настоящей апологией якобинства, якобинского насилия и террора. Так, в статье «Переход контрреволюции в наступление», опубликованной в «Правде» 10 июня (28 мая) 1917 г., Ленин видит величие настоящих якобинцев в том, что они были с народом, что они не боялись объявлять «врагами народа именно представителей редакционного, эксплуататорского меньшинства народа своего времени...
* представителей реакционных классов ...» (32, 217). В другой статье: «О врагах народа», опубликованной в «Правде» 20 (7) июня 1917 г., Ленин восторгается революционными мерами якобинцев, вплоть до гильотины, и считает, что если бы власть перешла к «якобинцам» XX в. – пролетариям, полупролетариям, они объявили бы капиталистов «врагами народа». В статье «Можно ли запугать рабочий класс «якобинством»?», опубликованной в «Правде» 7 июля (24 июня) 1917 г., Ленин утверждает, что якобинство в Европе или на границе Европы и Азии в XX в. означало бы господство «революционного класса, пролетариата», который, опираясь на беднейшее крестьянство, мог бы «привести, во всемирном масштабе, к прочной победе трудящихся» (32, 374). А в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной в сентябре 1917 г., т.е. одновременно с «Государством и революцией», Ленин видит величие якобинцев именно в том, что они «сделали свою революцию великой посредством террора против всех угнетателей, и помещиков и капиталистов» (34, 190) и потому необходимо с «якобинской беспощадностью смести все старое» (34, 195). Он признавал классовую борьбу не на жизнь, а на смерть. Результаты оказались катастрофичными. Был уничтожен в значительной мере мозг нации – интеллигенция, дворянство, крестьянство, разрушено хозяйство, доведены
С. 25
до предела национальные отношения, нанесен страшный удар морали, обществознанию, всем наукам, культуре, экологии.
История изобилует преступлениями государственных деятелей. Достаточно перелистать для этого страницы «Жизнь двенадцати цезарей» Светония. Преступления совершались под прикрытием фраз о благе народа в условиях действительного обесценения личности. Насилие и террор рассматривались как средства достижения политических (зачастую личных) целей и средства переделки людей во имя будущего. Но террор, массовые расправы большевиков, леденящие душу, не поддаются спокойному описанию. И в значительной мере основаны они на постулатах «Государства и революции». Лозунг Ленина на III съезде РКСМ, что нравственно все, служащее интересам пролетарской классовой борьбы, революции и построению коммунизма, уничтожал, как химеру, добро и совесть, честь и право, свободу и законность, общечеловеческую мораль. И подобных высказываний против общечеловеческой нравственности, сведения нравственности к прагматическим соображениям у Ленина достаточно много.
Почти на каждой странице работы «Государство и революция» встречаются слова: «классы», «классовая борьба», «классовое господство». Но нет даже попытки объяснить, что это за понятия. А более позднее ленинское определение классов в «Великом почине», данное как бы между прочим, ничего не проясняет.
В самом начале «Государства и революции» Ленин ставит перед собой задачу привести все решающие места по вопросу о государстве из сочинений Маркса и Энгельса. При этом их следует привести «в возможно более полном виде, чтобы читатель мог составить себе самостоятельное представление о совокупности взглядов основоположников научного социализма и о развитии этих взглядов, а также чтобы искажение их господствующим ныне «каутскианством» было доказано документально...» (33, 6). Однако на самом деле многие важные положения Маркса и Энгельса о происхождении государства, связанном с развитием общины, о двух сторонах деятельности государства, о государстве как организации «общих дел» и управляющем устройстве и др. не рассматриваются. Многое приводится без соответствующих комментариев и оценок: о «правомерных функциях» государства и т.д. Так, все сведения о происхождении государства основаны у Ленина только на соответствующих положениях энгельсовского труда «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Он не обнаруживает знакомства с идеями по этому вопросу Аристотеля – одного из основателей патриархальной теории происхождения государства, Платона, с конкретными теологическими доктринами, учением Руссо и других, о договорном происхождении государства, о теории насилия и т.д.
С. 26
Тенденциозность подбора Лениным марксо-энгельсовских цитат очевидна. Он выбирает именно те, где говорится о государстве как об орудии классового господства. Для него существует только одна теория происхождения и сущности государства – классовая теория государства. Других же теорий он не видит в упор, если не считать самых общих высказываний о теологической теории государства в лекции «О государстве» и попытки сказать в плане книги «Государство и революция» о государстве, о государственности в доклассовом обществе. О том, что Маркс и Энгельс писали о правомерных функциях всякого государства (особенно в конце жизни, на основе опыта Парижской коммуны), о двух сторонах деятельности государства, осуществляющего, помимо подавления, и «общие дела», о предпочтительности мирного перехода от капитализма к коммунизму – об этом в «Государстве и революции» фактически ни слова. Государство во всей работе сведено к орудию борьбы классов, подавления, насилия. И за словами об освобождении от угнетения государства – маскировка целей, насилия и утопия. И как во всякой религии, в ленинизме есть свои основатели, святые, апостолы, ангелы и дьяволы, отступники, ренегаты и т.д.
Ленин свою задачу видит прежде всего в том, чтобы «при неслыханной распространенности искажений марксизма» «восстановить истинное учение Маркса и Энгельса о государстве» (33, 5–6). Но от кого получен мандат на «восстановление истинного учения о государстве», кто поручил эту миссию Ленину? Откуда это право на истину? И он приводит лишь те положения Маркса и Энгельса, которые соответствуют его установкам. Он на деле не «восстанавливает» учение марксизма о государстве, а следует в противоположном направлении. Хотя он и берет многие основные догмы у Маркса, ленинизм или большевизм как крайний вариант марксизма связан со многими искажениями идей Маркса и Энгельса, и все клятвы Марксу, что он, Ленин, – его вернейший ученик и последователь, ничего не значат. Он – ученик, но далеко не лучший. Так, Ленин приводит слова Энгельса из «Происхождения семьи, частной собственности и государства»: «Взгляните хотя бы на теперешнюю Европу, в которой классовая борьба и конкуренция завоеваний взвинтили общественную власть до такой высоты, что она грозит поглотить все общество и даже государство...» (33, 11). Но он фактически обосновал поглощение большевистской партией всего общества и государства. Точнее, не РКП(б), ВКП(б), КПСС, а ее узким руководством. И когда в дальнейшем речь будет идти о КПСС, то будет иметься в виду не массовая организация – партия бессловесных миллионов, а партийное руководство, его политбюро и фактический руководитель.
При использовании цитат Лениным допускаются существенные неточности. Так, ссылаясь на «Происхождение семьи, частной соб-
С. 27
ственности и государства», Ленин вынужден признать, что в определенных исторических условиях «стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка» (33, 6). Значит, задача государства держать общество в границах порядка, умерять столкновение классов, находить их консенсус. Но у Ленина далее идет отказ от сотрудничества классов и обвинение сторонников соглашения классов в реформизме (у Ленина это бранное слово), в социал-шовинизме и оппортунизме. Ибо, считал Ленин, государство не могло бы ни возникнуть, ни держаться, если бы было возможно примирение классов. Выступая против эсеров, полагавших, что «порядок» состоит в примирении классов, а не в угнетении одного класса другим, Ленин писал: «Что государство есть орган господства определенного класса, который не может быть примирен со своим антиподом (с противоположным ему классом), этого мелкобуржуазная демократия никогда не в состоянии понять» (33, 8). На этом основании Ленин утверждал, что ни эсеры, ни меньшевики не могут считаться социалистами, поскольку они отстаивали идею примирения классов. Ленин начисто отказывался видеть в государстве прежде всего управляющее устройство. Да и вообще, сама идея государства как органа господства одного класса над другим ничем не доказана. Классовая концепция государства, несмотря на имеющиеся в ней отдельные рациональные моменты, в целом – это фраза, лишенная научного содержания, миф. Между тем параграфы первый и третий главы первой книги «Государство и революция» озаглавлены: «Государство – продукт непримиримости классовых противоречий» (33, 5), «Государство – орудие эксплуатации угнетенного класса» (33, 12). Ленин, живший долго за пределами России, на Западе, так и не увидел колоссальной социальной роли современных ему буржуазных государств.
С несколько иных позиций автор «Государства и революции» выступает против каутскианства. Он утверждает, что по сравнению с эсерами и меньшевиками «каутскианское» извращение марксизма гораздо тоньше. Об этом мы скажем подробно ниже, а пока приведем следующую ленинскую цитату: «Теоретически» не отрицается ни то, что государство есть орган классового господства, ни то, что классовые противоречия непримиримы. Но упускается из виду или затушевывается следующее: если государство есть продукт непримиримости классовых противоречий, если оно есть сила, стоящая над обществом и « все более и более отчуждающая себя от общества», то ясно, что освобождение угнетенного класса невозможно не только без насильственной революции, но и без уничтожения того аппарата государственной власти, который господствующим классом создан и в котором это «отчуждение» воплощено» (33,
С. 28
8). У Ленина здесь положения о непримиримости классовых противоречий сопряжены с идеями насильственной революции и уничтожением аппарата старой государственной власти. Оказывается, «тонкое» каутскианское извращение марксистского учения о государстве Ленин видел в том, что Каутский что-то «упускал из виду». Именно «классы», «непримиримая» классовая борьба и притом «кровавая», «насильственная революция», «диктатура пролетариата», «уничтожение» старой государственной машины – истоки ленинских, большевистских идей о государстве. «Насильственная революция», «диктатура пролетариата», «уничтожение», «истребление», «насилие», «смертельная борьба с инакомыслящими» и т.п. – главный рефрен книги «Государство и революция».
Но если, по Ленину, государство в тех условиях было орудием для подавления или эксплуатации пролетариата, то отсюда вытекает, по его мнению, вывод: задача пролетарской революции состоит в уничтожении отчужденного от общества государства, всего его аппарата. Задумывался ли Ленин над будущим «пролетарским» государственным аппаратом, разросшимся в бывшем СССР до 18 млн. человек, а, возможно, много больше?
По Ленину, задача пролетарской революции чисто отрицательная – насильственное уничтожение буржуазного государства и буржуазного общества. И, как прямо пишет Ленин: «Полное уничтожение буржуазии», уничтожение огромного класса. Как ни странно, но |з книге о государстве в канун революционного переворота отсутствует план создания будущей государственности, ее структур. Правда, справедливости ради, следует отметить, что Ленин собирался продолжить труд «Государство и революция», но так и не сделал этого. В представлении Ленина, единственной творческой страстью является страсть к разрушению. Но и здесь дается общий ответ. На смену уничтоженной государственности должна прийти диктатура пролетариата.
Предпринимая написание «Государства и революции», Ленин исходил из того, что накануне социалистического переворота и в условиях «искажения» марксистского учения о государстве вопрос об отношении пролетарской революции к государству приобрел самое злободневное, практически-политическое значение «как вопрос о разъяснении массам того, что они должны будут делать для своего освобождения от ига капитала в ближайшем будущем» (33, 4). Но этот вопрос явно прагматического толка так и остался без ответа, если не считать довольно абстрактной рекомендации сломать старую государственную машину.
На самом деле Ленин хотел в своей работе о государстве «до сознания народных масс довести неизвращенный марксизм» (33, 55), который «искажали» его многочисленные враги. Среди них Ленин выделял
С. 29
не столько буржуазию, сколько оппортунистов. В начале книги он писал: «На... «обработке» марксизма сходятся сейчас буржуазия и оппортунисты внутри рабочего движения. Забывают, оттирают, искажают революционную сторону учения, его революционную душу. Выдвигают на первый план, прославляют то, что приемлемо, или что кажется приемлемым для буржуазии» (33, 5). Ленин часто говорил, что учение Маркса всесильно, ибо оно верно. В статье «Три источника и три составных части марксизма» Ленин писал: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. Оно полно и стройно, давая людям цельное миросозерцание, непримиримое ни с каким суеверием, ни с какой реакцией, ни с какой защитой буржуазного гнета» (23, 43). Но почему оно верно? Кто это доказал, каким способом? Это просто фраза, на базе которой ученики и последователи Ленина впоследствии писали толстые и тонкие книги, статьи, защищали кандидатские и докторские диссертации. Но из приведенного положения прямо вытекало, что все, что не согласно с этим «верным учением», должно быть подвергнуто беспощадной и разносной критике.
Ленин беспощаден к малейшему несовпадению с ортодоксальным, как он его понимал, марксизмом. Известно, что стиль – это человек. Стиль Ленина в адрес оппонентов бранчлив, нетерпим и груб. При этом он не останавливается перед прямым искажением своих пророков. Так, он писал в «Государстве и революции»: «Критика проекта Эрфуртской программы, посланная Энгельсом Каутскому. 29 июня 1891 г. и опубликованная только десять лет спустя в «Neue Zeit», не может быть обойдена при разборе учения марксизма о государстве, потому что она посвящена, главным образом, именно критике оппортунистических воззрений социал-демократии в вопросах государственного устройства» (33,67). Это противоречит истине. У Энгельса нет ни слова об оппортунистических воззрениях составителей Эрфуртской программы. На самом деле Энгельс писал: «Политические требования проекта страдают большим недостатком. В нем нет того, что собственно следовало сказать» (МЭС, 22, 236). «Касаться этой темы опасно», – добавляет Энгельс, прекрасно знающий, что легально выставлять в программе требование республики в Германии нельзя» (33, 69). Следовательно, сам Ленин знал, что касаться темы республики в то время в Германии в легальном документе нельзя. Но ему всюду мерещится оппортунизм и его призраки.

В дальнейшем при ссылках на работы Маркса и Энгельса по 2-му изданию сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса в целях сокращения будет указываться аббревиатура МЭС и далее номер тома и номер страницы.

Вся книжка «Государство и революция» наполнена бранью в адрес эсеров и меньшевиков, Плеханова и Бернштейна, Каутского и анархистов. При этом для Ленина достаточно простой уклончивости оппо-
С. 30
нентов. Он пишет в этой работе: «В общем и целом можно сказать, что из уклончивости по вопросу об отношении пролетарской революции к государству, уклончивости, выгодной для оппортунизма и питавшей его, проистекло извращение марксизма и полное опошление его» (33, 103). Глава VI «Государства и революции», озаглавленная «Опошление марксизма оппортунистами», заполнена банальными фразами, вроде тех, которые Ленин приписывал своим оппонентам: лошади кушают овес, Волга впадает в Каспийское море. Никакой фактической аргументированной критики немарксистских учений о государстве ни в VI главе, ни во всей работе «Государство и революция» нет. Это просто пустая, наполненная фразами, глава.
В первых своих работах Ленин еще не выступает как гонитель инакомыслящих. Он еще дискутирует, доказывает, но не «клеймит», «не бичует», хотя отдельные наметки этого проскальзывают в его «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», «Экономическое содержание народничества и критика его в книге господина Струве», «По поводу так называемого вопроса о рынках» и др. Как правило, критика ведется в умеренной тональности, спокойно, без грубых выпадов. Если в статье «От какого наследства мы отказываемся?» Ленин спокойно и доброжелательно пишет о буржуазном просвещении, то в последующем он нетерпим не только к любым проявлениям буржуазных взглядов, но и к инакомыслию в социал-демократической идеологии, отличной от его идей. Агрессивность начинает нарастать в эмиграции и принимает характер крайней резкости, доходящей до оскорблений, злости и абсолютной нетерпимости. Теперь он исходит из того, что партийная дисциплина требует беспощадной идейной борьбы против «оппортунистов», ибо, по его мнению, беспристрастной общественной науки не может быть в обществе, построенном на классовой борьбе.
В «Государстве и революции» Ленин писал: «Мелкобуржуазные демократы, эти якобы социалисты, заменявшие классовую борьбу мечтаниями о соглашении классов, представляли себе и социалистическое преобразование мечтательным образом, не в виде свержения господства эксплуататорского класса, а в виде мирного подчинения меньшинства понявшему свои задачи большинству. Эта мелкобуржуазная утопия, неразрывно связанная с признанием надклассового государства, приводила на практике к предательству интересов трудящихся классов» (33, 25).
Ленин, безусловно, противоречивая фигура, как и противоречивы его идеи. Но он всегда тверд, решителен и однозначен по отношению к инакомыслящим и обоснованию террора. При этом он не стесняется в выражениях. Так, в «Тетрадях по империализму», конспектируя книгу д-ра Г. фон Шульце-Гевернице «Британский империализм», Ленин написал об авторе: «Величайший мерзавец, пошляк, кантианец, за рели-
С. 31
гию, шовинист...» (28,424). В тех же «Тетрадях» по поводу работы д-ра Р. Лифмана «Общества участия и финансирования» Ленин писал: «Автор – махровый дурак» (28, 349). В «Философских тетрадях» в конспекте книги Гегеля «Наука логики» Ленин писал: «Материалист возвышает знание материи, природы, отсылая бога и защищающую его философскую сволочь в помойную яму» (29, 153). И уж совсем откровенно в связи с конспектом книги Гегеля «Лекции по истории философии» в тех же «Философских тетрадях» Ленин на полях написал: «Бога жалко!! Сволочь идеалистическая». Таков стиль Ленина, доведенный до предела в работе «Государство и революция».
Вот образцы ленинской критики: «Пошляк Бернштейн все свел на «муниципии» и местное самоуправление. Идиот!!!» (33, 223). «Как же поступил Каутский в своем подробнейшем опровержении бернштейниады? Он уклонился от разбора всей глубины извращения марксизма оппортунизмом в этом пункте» (33, 106). «Каутский поступает совершенно мошеннически, обходя прекрасно известные рассуждения Маркса и Энгельса о Коммуне...» (33, 113). В письме А.Г. Шляпникову 27.Х.1914 г. Ленин писал: «Каутского ненавижу и презираю сейчас хуже всех: поганенькое, дрянненькое и самодовольное лицемерие» (49, 20). Или в письме A.M. Горькому: «И это очищение – вовсе не одна только «идейная задача», вовсе не одна только «литературщина», как думает болван (или жулик) Потресов» (47, 25). В «Заметках публициста» от 14.11.1920 г. об Отто Бауэре написано: «...Ясно, что этот лучший из социал-предателей – в лучшем случае ученый дурак, который совершенно безнадежен» (40, 137). Ленин все время пишет о непримиримой борьбе с реформизмом и оппортунизмом во II Интернационале, о бичевании ликвидаторов и отзовистов. Он грубо ругает своих идейных противников, обвиняя их в предательстве, отступничестве, ренегатстве, подлости и т.п. В отношении Каутского целый набор эпитетов: «буржуазный сикофант», «мещанин», «убогий тупица», «литературный мошенник», «негодяй», которому место в «помойной яме ренегатов». Не случайны его характеристики Каутского в подготовительной работе к «Государству и революции»: «подлый К. Каутский», «жулик и подлец», «перл идиотизма» (33, 293, 295, 301). Аналогичны обвинения в оппортунизме жоресистов и Вандервельде во Франции и Бельгии, Турати и других в Италии, немецких, английских и других социалистов (33, 118-119).
Ленин рассуждал, исходя из постулата: кто не с нами, тот против нас. Еще в статье «Наши задачи и Совет рабочих депутатов», написанной 2–4 (15–17) ноября 1905 г., Ленин сказал: «Кто не за революцию, тот против революции. Кто не революционер, тот черносотенец» (12, 70). Его максимализм проявлялся во всем и постоянно. Инакомыслящие заслуживали, по Ленину, самой суровой кары. В статье «О такти-
С. 32
ке оппортунизма», написанной 23 февраля (8 марта) 1904 г., Ленин писал: «Плеханов сравнил себя в шутку с римским полководцем, который казнил сына за преждевременный бой. Шутка остроумная. Ну, если бы я был «сыном» в момент решительного боя, когда «силы революции уже переросли силы правительства», я бы, ни секунды не колеблясь, застрелил (или, по-римски, заколол) «папашу», дающего лозунг сделки с реакцией, и спокойно предоставил бы будущим Моммзенам разбираться в том, был ли мой поступок убийством изменника, казнью его или преступлением против чинопочитания» (15, 60). Ленин требует физического уничтожения того, кто, по его мнению, дает «лозунг сделки с реакцией». И еще последний пример. В письме А.А. Богданову и С.И Гусеву от 11.11.1905 г. Ленин писал: «Нужны молодые силы. Я бы советовал прямо расстреливать на месте тех, кто позволяет себе говорить, что людей нет. В России людей тьма, надо только шире и смелее, смелее и шире, еще раз шире и еще раз смелее вербовать молодежь...» (9, 247). Расстрел только за инакомыслие, не за конкретные поступки, не за определенное поведение, а за образ мыслей, за мнение. Надо ли поэтому удивляться той нетерпимости, которая многократно проявляется в труде «Государство и революция» по отношению к инакомыслящим. В этой книге постоянно присутствует образ врага в лице всех инакомыслящих, оппонентов, начиная с эсеров и меньшевиков и кончая Плехановым, Бернштейном, Каутским и анархистами. Надо ли говорить о том, сколько вреда приносили создаваемые Лениным Конфликты и напряжения не только по отношению к его противникам, но и к соратникам. Н.В. Валентинов, хорошо знавший Ленина в эмиграции, приводит слова Троцкого о ленинизме: «Все здание ленинизма, – писал в 1913 г. Троцкий, – в настоящее время построено на лжи и фатьсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения. Каким-то бессмысленным наваждением кажется дрянная склока, которую разжигает сих дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отстатости в русском рабочем движении» (Валентинов Н.В. Троцкистская оппозиция и борьба с ней. // Наследники Ленина. М., 1991. С. 52-–53).
Ленин заканчивает труд «Государство и революция» словами: «Извращение и замалчивание вопроса об отношении пролетарской революции к государству не могло не сыграть громадной роли тогда, когда государства с усиленным, вследствие империалистского соревнования, военным аппаратом превратились в военные чудовища, истребляющие миллионы людей ради того, чтобы решить спор, Англии или Германии, тому или другому финансовому капиталу господствовать над миром» (33, 119). Все оказалось иначе. Написано как будто о том, что военные чудовища Германии и СССР истребляли миллионы людей ради того, чтобы решить спор: национал-социализму или комму-
С. 33
низму господствовать над миром. Получилось так. что Ленин пророчески предвидел чудовищность СССР.

Критика Лениным самодержавия и буржуазного государства
Анализа того, что представляет собой самодержавное государство с точки зрения его особенностей как государственной формы, в работах Ленина нет. Есть лишь общие суждения о неограниченном характере самодержавия, о том, что это плохое государство, подавляющее крестьян и организующее репрессии против народа и т.п. Характерного для Маркса теоретического анализа соотношений гражданского общества и самодержавного государства у Ленина нет и в помине.
В этом отношении Ленин безнадежно отстал и от Джона Локка, специально исследовавшего эту проблему. Так, в труде «Два трактата о правлении» Локк исследует вопрос о несовместимости абсолютной монархии с гражданским обществом. Он утверждает, что «абсолютная монархия, которую некоторые считают единственной формой правления в мире, на самом деле несовместима с гражданским обществом. Ведь цель гражданского общества состоит в том, чтобы избегать и возмещать те неудобства естественного состояния, которые неизбежно возникают из того, что каждый человек является судьей в своем собственном деле» (Локк Джон. Соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1988. С. 312). Приведенное положение свидетельствует о четком теоретическом подходе Локка к понятию абсолютной монархии (самодержавие лишь ее разновидность). И в другом месте той же работы, развивая идею о соотношении абсолютизма и гражданского общества, Локк писал, что у кого бы ни находилась абсолютная власть, она очень далека от того, чтобы быть видом гражданского общества, ибо настолько несовместима с ним, как рабство с собственностью (см. там же, с. 98, 99).
Ленин в своих суждениях о самодержавии отказывается рассматривать его в соотношении с гражданским обществом, хотя последнее является ключевым в марксистском материалистическом учении о государстве. Вообще у Ленина нет ясного теоретического рассмотрения проблемы «общество и государство».
Как видно из марксова определения «гражданского общества» в предисловии к «К критике политической экономии», стержневым элементом этого общества являются люди. Это, казалось бы, вполне соответствует общему, распространенному среди мыслителей различных направлений взгляду, что человек есть главное действующее лицо гражданского общества. Однако между марксистским пониманием роли людей в гражданском обществе и обычным пониманием огромная
С. 34
разница. Она в том, что у Маркса люди, вступающие в производственные отношения, – это не личности, не индивиды, а просто человеческая масса, не наделенная какими-либо правами. Это, скорее, классы с их непримиримыми, по Марксу, противоречиями, и потому гражданское общество, с точки зрения марксизма, гиперболизированной Лениным, – это арена сплошного насилия, по принципу «стенка на стенку», и такого классового противостояния, которое может завершиться только гибелью одного из борющихся классов. Отсюда и марксистско-ленинская идея о государстве как орудии насилия в гражданском обществе, призванном оказывать на него активное влияние.
Ленин ограничивается характеристикой самодержавия как последней стадии феодального государства и формы классовой помещичьей диктатуры. В то же время Ленин считал самодержавие столь гибкой политической формой, что она имеет возможность приспособляться к новым, буржуазным общественным отношениям, способствовать капиталистическому развитию и постепенно продвигаться по пути превращения в буржуазную монархию. Ленин полагал, что самодержавие удовлетворяет известные интересы господствующих классов, держась отчасти и неподвижностью массы крестьянства и мелких производителей вообще, отчасти балансированием между противоположными интересами, представляя собой, до известной степени, и самостоятельную организованную политическую силу (6, 363). В другом месте, в статье «Наша программа» (написано не ранее октября 18Q9 г.) Ленин дает более развернутое определение самодержавия. «Россия – монархия самодержавная, неограниченная, – писал он. – Царь один издает законы, назначает чиновников и надзирает за ними. От этого кажется, что в России царь и царское правительство не зависит ни от каких классов и заботится о всех одинаково. А на деле все чиновники берутся только из класса собственников и все подчинены влиянию крупных капиталистов, которые веревки вьют из министров и добиваются всего, чего хотят. На русском рабочем классе лежит двойной гнет: его обирают и грабят капиталисты и помещики, а чтобы он не мог бороться против них, его связывает по рукам и по ногам полиция, затыкая ему рот, преследуя всякую попытку отстоять права народа» (4, 185). Эта пространная выдержка мало что проясняет. Из нее следует утверждение, что российская монархия представляет собой неограниченное законами самодержавие, т.е., согласно общей концепции Ленина, является орудием в руках класса помещиков – это государство абсолютистское, феодальное. В то же время Ленин утверждает, что в этом государстве решающее влияние имеют не помещики, а капиталисты, которые веревки вьют из министров и добиваются всего, что им угодно. Эта неопределенность прослеживается во многих подобных суждениях Ленина.
С. 35
В другой статье «Попятное направление в русской социал-демократии» (конец 1899 г.) Ленин писал: «...Необходимо ответить сначала на вопрос: что такое самодержавие? Самодержавие (абсолютизм, неограниченная монархия) есть такая форма правления, при которой верховная власть принадлежит всецело и нераздельно (неограниченно) царю. Царь издает законы, назначает чиновников, собирает и расходует народные деньги без всякого участия народа в законодательстве и в контроле за управлением. Самодержавие есть поэтому самовластие чиновников и полиции и бесправие народа» (4, 251–252). И здесь нет элементарной честности в определении понятий. Из содержания приведенной цитаты никак не следует сделанный в ее конце вывод: «Самодержавие есть поэтому самовластие чиновников и полиции и бесправие народа». Ни о каком теоретическом аспекте данного определения самодержавия не может быть и речи.
Ленин полагает, что монархия – не единообразное и неизменное, а весьма гибкое, способное приспособляться к разнообразным классовым отношениям учреждение. И далее, в статье «Об избирательной кампании и избирательной платформе» (октябрь 1911 г.) Ленин приходит к мысли, что «из этих бесспорных абстрактных соображений делать выводы относительно конкретной русской монархии XX в. значит издеваться над требованиями исторической критики и изменять делу демократии.
Наше положение и история нашей государственной власти – особенно за последнее десятилетие – показывают нам наглядно, что именно царская монархия есть средоточие той банды черносотенных помещиков (от них же первый – Романов), которая сделала из России страшилище не только для Европы, но теперь и для Азии, – банды, которая довела ныне произвол, грабежи и казнокрадства чиновников, систематические насилия над «простонародьем», истязания и пытки по отношению к политическим противникам и т.д., до размеров совершенно исключительных» (20, 359). Вопреки только что данному определению самодержавия, где говорилось, что при этой форме правления власть принадлежит нераздельно и неограниченно царю, Ленин в работе «К деревенской бедноте», написанной в первой половине марта 1903 г., утверждает, что «управляет Россией не царь, – это только говорить можно о самодержавии одного человека! – управляет Россией кучка самых богатых и знатных чиновников. Царь узнает только то, что угодно бывает этой кучке сообщить ему. Царь не имеет никакой возможности идти против воли этой кучки сановитых дворян: царь сам помещик и дворянин;
...Царское самодержавие есть самодержавие чиновников. Царское самодержавие есть крепостная зависимость народа от чиновников и больше всего от полиции. Царское самодержавие есть самодержавие полиции» (7, 135, 137).
С. 36
Никакой четкости в определении самодержавия у Ленина в приведенных положениях нет. Одно положение противоречит другому. То самодержавие – надзаконная, неограниченная власть царя, то царем управляют, вьют из него веревки капиталисты, то даже говорить не следует о том, что управляет Россией царь, что он просто пешка в руках кучки богатых и знатных чиновников. И, в конечном счете, царское самодержавие сводится к самодержавию полиции. Ни какой теоретической определенности в определении самодержавия у Ленина нет. Да и не могло быть, ибо он не рассматривал проблему властных отношений при абсолютистской монархии.
Самое большее, что занимает Ленина, – это функционирование самодержавия, его репрессивная деятельность. Говоря о движении крестьян весной 1902 г. в Полтавской, Харьковской и других губерниях, Ленин отмечал: «...Царское правительство послало против них войско, как против неприятелей, и крестьяне были разбиты, в крестьян стреляли, многих убили, крестьян пересекли зверски, засекли до смерти, истязали так, как никогда турки не истязают своих врагов – христиан. Царские посланцы, губернаторы, истязали больше всех, как настоящие палачи. Солдаты насиловали крестьянских жен и дочерей.» (7, 195). Конечно, подобные репрессии ужасны во все времена и кем бы они не осуществлялись. Однако справедливости ради следует заметить, что зверства при подавлении бунтов, крестьянских выступлений Красной Армией, ВЧК и частями ЧОН были столь жестоки, что не идут ни в какие сравнения с репрессиями царизма.
Естественно;, что мысль Ленина работает в направлении не только осуждения царизма, но и его ниспровержения.
Однако Ленин достаточно осторожен в выборе путей этого ниспровержения (на первых порах). Так, в конце 1899 г. в статье «Попятное направление в русской социал-демократии» на вопрос «Что означает ниспровержение абсолютизма?» Ленин отвечает: «Это значит отказ царя от неограниченной власти; предоставление народу права выбирать своих представителей для издания законов, для надзора за действием чиновников, для надзора за собиранием и расходованием государственных средств. Такая форма правления, когда народ участвует в законодательстве и управлении, называется конституционной формой правления (конституция = закон об участии народных представителей в законодательстве и управлении государством). Итак, ниспровержение самодержавия означает замену самодержавной формы правления – конституционной формой правления» (4, 252). Как видно, Ленин вновь возвращается к характеристике абсолютизма, самодержавия в России как неограниченной ничем государственной власти, хотя примерно в то же время оговорил, что не царь управляет Россией, а делает это кучка самых знатных и богатых чиновников. Но главное не в этом, и мы не будем больше возвращаться к противоречивым
С. 37
оценкам самодержавия, абсолютизма, даваемым Лениным в зависимости от различных ситуаций. Основное здесь в том, что основатель зарождавшейся большевистской партии, говоря о ниспровержении царизма в 1899 г., ни словом не обмолвился о немирном, революционном пути этого процесса. Он еще достаточно осторожен, если не просто осмотрителен, чтобы призывать к насильственному перевороту, и ограничивается простой констатацией необходимости отказа, именно отказа, царя от неограниченной власти, предоставления права народу избирать своих представителей в законодательный орган и создания конституционной формы правления. Можно констатировать, что в приведенной работе (она впервые напечатана только в 1924 г.) Ленин выступает как демократ, а не революционер, размахивающий кровавым знаменем.
Но постепенно настрой Ленина меняется. После революционных событий 1905 г. акцент в его работах делается на характеристике террористической деятельности царизма. Так, в работе «Политическое положение и задачи рабочего класса» (24 декабря 1906 г.) Ленин писал: «После разгона Думы правительство сдерживало возмущение страны только посредством военного террора. Усиленные и чрезвычайные органы, аресты без конца, военно-полевые суды, карательные экспедиции, все это, вместе взятое, нельзя назвать иначе, как военным террором» (14, 201). Ленин возмущен разгулом репрессий Николая II. «Местью за революцию, – писал он в марте 1912 г., – отмечена вся эпоха III Думы. Никогда еще не было в России такого разгула преследований со стороны царизма. Виселицы за эти пять лет побили рекорд трех столетий русской истории. Места ссылки, каторга и тюрьмы переполнились политиками, как никогда, и никогда не применялись к побежденным такие истязания и пытки, как при Николае II. Никогда на было такого разгула казнокрадства, такого бесчинства и произвола чиновников, – которым все сходит с рук за ретивость в борьбе с «крамолой», – такого издевательства над обывателем вообще и над мужиком в особенности со стороны любого представителя власти. Никогда еще не травили с таким запоем, с такой злобой, с такой бесшабашностью евреев, а вслед за ними и другие народности, не принадлежащие к господствующей нации» (21, 177). Это действительно ужасно. Одно описание николаевского террора после революционных событий 1905 г. заставляет сжиматься сердца. Но этот террор кажется мелочным и незначительным по сравнению с тем, который развязали большевики, захватив власть. Их террор, описанный во множестве сочинений свидетелями большевистских расправ, пыток и бессудных расстрелов в подвалах ЧК, масштабы его зверства не идут ни в какое сравнение с актами насилия, осуществленными не только в правление Николая II, но и во все предыдущие эпохи.
С. 38
Наконец, чтобы закончить с ленинской критикой самодержавия, приведем еще одно суждение Ленина в его работе «На дорогу», напечатанной 28 января (10 февраля) 1909 г. «Самодержавие, – писал Ленин, – прикрывает себя якобы конституционными учреждениями, но в то же время на деле получается невиданное еще разоблачение его классовой сущности...» Ленин отмечает, что самодержавие стремится взять на себя решение объективно необходимых задач буржуазной революции – создание народного представительства, которое заведует делами буржуазного общества. Он отмечает, что самодержавие берет на себя чистку средневековых, запутанных и обветшалых аграрных отношений в деревне. Однако, утверждал Ленин, и утверждал бездоказательно, результат новых шагов самодержавия оказался равным нулю, что, по мнению вождя большевизма, еще нагляднее показывает необходимость иных сил и других средств для решения исторических задач. И Ленин заключает: «Самодержавие противопоставлялось до сих пор в сознании миллионных, не искушенных в политике, масс народному представительству вообще; теперь борьба суживает свою цель, определяет конкретнее свою задачу, как борьбу за власть в государстве, определяющую характер и значение самого представительства» (17, 359). Такова в целом ленинская критика российского самодержавия, критика, начисто лишенная теоретического содержания. Она носит лишь эмоциональный характер, не включая в себя анализа этой формы государственного строя.
Вообще ленинские оценки тех или иных форм государства, а также различных направлений политической мысли носят крайне субъективный характер. Так, Ленин в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» (весна и лето 1894 г.) величает народников как злейших реакционеров за их утверждения, что естественной задачей государства является охрана экономически слабых. Между тем, по Ленину, вся история России и ее внутренняя политика свидетельствуют, что задача российского государства – охранять лишь помещиков-крепостников и крупную буржуазию. Он утверждал, что самодержавное государство расправляется самым зверским образом со всякой попыткой экономически слабых защитить себя. Это, говорит Ленин, естественная задача государства, поскольку абсолютизм и бюрократия пропитаны насквозь крепостнически-буржуазным духом. Это было началом ленинского отрицания общесоциальной роли государства вообще, его роли как управляющего устройства (1, 266-267).
В той же работе Ленин обращает внимание на то, что российское государство выступает в роли европейского жандарма, вернейшего оплота всякой реакции. Это государство довело русский народ до позора служить орудием подавления народов на Западе. И это при тех условиях, что русский народ забит у себя дома (1, 269).
С. 39
Таковы общие суждения Ленина о самодержавном государстве, носящие схематический, порой достаточно примитивный характер. Чуть более конкретны высказывания вождя большевиков о буржуазном государстве, но и здесь они носят весьма общий характер.
Прежде всего Ленин констатирует, что буржуазное государство не может не быть классовым государством. При этом основным и главным он считает то, что Россия является буржуазным обществом, выросшим из крепостнического уклада, что политическая форма России есть классовое государство и путь к прекращению угнетения трудящихся заключается в пролетарской классовой борьбе (хотя пролетариат и составлял в России в то время относительно незначительное – по сравнению с крестьянством – меньшинство). Единственное замечание, которое можно отнести к теоретическому, содержится в работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве (отражение марксизма в буржуазной литературе)» (конец 1894 – начало 1895 гг.). Здесь Ленин писал об активной роли государства, действующего весьма энергично и никогда пассивно (1, 369). В той же работе подвергалась критике точка зрения «мелких производителей» (т.е. крестьян, подавляющего большинства общества), полагающих, будто государство должно становиться на точку зрения нравственности, милой мелким производителям. Опровергая этот взгляд, Ленин утверждает, что «данное государство должно становиться на точку зрения той нравственности, которая мила высшей буржуазии» (1, 404). Таким образом, у Ленина нет никакой ясности в вопросе о классовом характере российского государства. В одних его высказываниях оно фигурирует как самодержавное государство, в других (их большинство) – как государство буржуазное.
Ленина больше, чем любое иное, интересует буржуазное общество. Говоря об особенностях взглядов Маркса на буржуазное общество, Ленин писал: «Гигантский шаг вперед, сделанный в этом отношении Марксом, в том и состоял, что он бросил все эти рассуждения об обществе и прогрессе вообще и зато дал научный анализ одного общества и одного прогресса – капиталистического»(1, 143). Ленин пытается в работе «О стачках» (конец 1899 г.) дать дефиницию капитализма как общественной системы. «Капитализмом, – писал он, – называется такое устройство общества, когда земля, фабрики, орудия и пр. принадлежат небольшому числу землевладельцев и капиталистов, а масса народа не имеет никакой или почти никакой собственности и должна поэтому наниматься в работники. Землевладельцы и фабриканты нанимают рабочих, заставляют их производить те или другие продукты, которые они и продают на рынке. При этом фабриканты платят рабочим только такую плату, чтобы рабочие едва-едва могли просуществовать на нее со своими семьями, а все, что производит рабочий сверх такого количества продуктов, фабрикант кладет в свой карман, что составляет
С. 40
его прибыль. Таким образом, при капиталистическом хозяйстве масса народа работает по найму у других людей, работает не на себя, а на хозяев за плату» (4, 289). Ленин остается верным себе. Самые общие высказывания без попытки какого-либо теоретического анализа, самые обыденные описания без вскрытия самой сути описанных явлений, событий или понятий. Иным и не предстает только что приведенное определение капитализма.
Круг вопросов, касающихся буржуазного государства, у Ленина весьма узок. Это – в основном критика буржуазной демократии как «фальшивой», «лицемерной», демократии для «меньшинства», критика буржуазной монархии, буржуазного парламента, который, по Ленину, является марионеткой, и т.п.
Есть, правда, отдельные высказывания, в которых характеризуется буржуазно-демократический строй. Так, в работе «Революционная демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», напечатанной 12 апреля (30 марта) 1905 г., Ленин писал, что социал-демократия освящает буржуазный строй по отношению к его прошлому. Она освящает буржуазный республиканско-демократический строй по сравнению с «самодержавно-крепостническим буржуазным строем». Но, писал Ленин, социал-демократия «освящает» буржуазную республику только как последнюю форму классового господства, освящает как самую удобную арену борьбы пролетариата с буржуазией, как арену для широкой и свободной борьбы с самим буржуазным строем и такими его учреждениями, как тюрьмы, полиция и т.д. (10, 27-28).
Особенно резкой критике подвергал Ленин буржуазный парламентаризм, который он рассматривал как ловушку для рабочих, как псевдодемократическое учреждение. В статье «Партизанская война» (30 сентября 1906 г.) Ленин писал: «Парламент извращается в публичный дом, где шайка буржуазных политиканов торгует оптом и в розницу «народной свободой», «либерализмом», «демократией», республиканизмом, антиклерикализмом, социализмом и всеми прочими ходкими товарами» (14, 10). Столь уничижительная и несправедливая в целом критика буржуазного парламентаризма была призвана возбудить народные массы против буржуазной государственности, представив ее в самом неприглядном свете. О том, что буржуазный парламентаризм был великим теоретическим шагом по пути к демократизации политической жизни, что это прогрессивный институт – об этом у Ленина ни слова. В работе «Марксизм и ревизионизм» (март – апрель 1908 г.) он видит суть парламентаризма в том, что, не устраняя, а обнажая сущность самых демократических республик, этот институт раскрывает буржуазный республиканизм как орган классового угнетения.
Зато Ленин пытается представить дело таким образом, что господствующие классы (имеются в виду классы помещиков и буржуазии)
С. 41
Германии, создавшие условия наиболее прочной буржуазной законности, приходят якобы к необходимости сломать эту законность в целях сохранения господства буржуазии. И Ленин в статье «Два мира» (ноябрь 1910 г.) утверждает, что «эпоха использования созданной буржуазией законности сменяется эпохой величайших революционных битв, причем битвы эти по сути дела будут разрушением всей буржуазной законности, всего буржуазного строя, а по форме должны начаться (и начинаются) растерянными потугами буржуазии избавиться от ею же созданной и для нее ставшей невыносимою законности!» (20,16). И это Ленин писал тогда, когда прогрессивные слои общества в буржуазной и самодержавной странах выиграли дело Дрейфуса и дело Бейлиса.
Ленин обращает особое внимание на возможность возникновения буржуазной монархии в России. Он убежден, хотя никакими доводами эту позицию не аргументирует, что буржуазная монархия «не может не только сложиться, но даже и начать складываться без контрреволюционной – (веховской) либеральной буржуазии» (21, 80). Ленин игнорирует тот бесспорный факт, что веховцы вообще не принадлежали к либеральной буржуазии, а принадлежали к либерально-демократической интеллигенции. Впрочем, при общем отношении Ленина к интеллигенции для него либеральная буржуазия и либерально-демократическая интеллигенция едины суть.
И все это при том, что Ленин соглашается, что в ряде буржуазных стран господствует политическая свобода. Так, в статье «В Англии (Печальные результаты оппортунизма)» (12 апреля 1913 г.) Ленин писал, что «В Англии политическая свобода полная, и социалистические партии существуют вполне открыто» (23, 63). Однако это не помешало ему заявить в статье «Английский пацифизм и английская нелюбовь к теории» (июнь 1915 г.): «...В Англии правительство есть чистейшего вида комитет по заведованию делами буржуазии...» (26, 266). Ленинские высказывания о буржуазном государстве более чем противоречивы. В статье «Организация масс немецкими католиками», написанной 20 мая (2 июня) 1913 г., Ленин отмечал, что в государствах, где обеспечены конституционные устои и участие народа в государственных делах, там к организации масс стремятся как социалисты (чья единственная сила заключается в организации и просвещении народа), так и различные реакционные партии. «Если, – писал Ленин, – демократизован строй государства, то капиталистам приходится искать опоры в массах, а для этого надо организовать их под лозунгами клерикализма (черносотенства и религии), национализма-шовинизма и т.д.» (23, 188).
Ленин все время абсолютизирует негативные стороны буржуазной государственности, не замечая ее истинной роли или просто проходя мимо прогрессивных политико-правовых институтов, сложив-
С. 42
шихся во второй половине XIX – начале XX вв. В труде «Государство и революция» он соглашается с высказыванием Энгельса против всеобщего избирательного права, полагавшего, что это избирательное право есть лишь показатель зрелости рабочего класса и дать нечто большее оно не может и не даст никогда в теперешнем государстве (33, 14).
Может быть, одним из самых существенных просчетов Ленина был отказ признать идею правового государства как одну из важнейших в политико-правовых учениях второй половины XIX – начала XX вв. (Разумеется, эта идея доминирует в прогрессивных политико-правовых учениях до настоящего времени.) Уже отмечалось, что Ленин отождествлял правовое государство с самодержавием. Он не видел в правовом государстве элемент именно гражданского общества. Он не понял, что неправовое государство означало замкнутую закрытую систему, оторванную от общества, тогда как правовое государство – это открытая политическая система, находящаяся в постоянном взаимодействии с гражданским обществом. Он не учитывал, что в правовом государстве, которое отстаивали либеральные государствоведы и юристы (которых Ленин считал прислужниками буржуазии), господствует правовой закон. Этому правовому закону подчинено государство, действующее в условиях господства права и механизма, обеспечивающего правовое господство в виде разделения властей. Для него оставались далеким, чем-то потусторонним и идеи прав, свобод и достоинства личности. Коллектив для Ленина, для большевизма – это основа человеческого общества, и во имя коллектива возможны любые нарушения прав человека, что и было важнейшим принципом большевистской политической системы.
Юрист Ленин прошел мимо истоков идеи правового государства, содержащейся в учениях теоретиков естественного права, восходивших к античному миру, а если говорить более строго, – к древнекитайским философам, как Лао-цзы и др. И прошел Ленин мимо концепции правового государства прежде всего потому, что он не понимал, что самый существенный фактор правового государства – это гражданское общество, не зависящее от государства, что права гражданина обеспечиваются только гражданским обществом, равно как и права человека. Но, как отмечал еще молодой Маркс в период его безусловно демократического развития, важнейшим правом человека является его право на частную собственность. Иными словами, эта индивидуальная свобода образует основу гражданского общества. Но Ленин – непримиримый враг частной собственности, без которой нет ни гражданского общества, ни правового государства. Идеологи гражданского общества и правового демократического государства полагали, что именно частная собственность и рыночные отношения, создающие возможность
С. 43
для развития частной предпринимательской инициативы, будут оздоровлять экономическую систему.
Не потому ли Ленин, ненавидевший частную собственность, считавший ее причиной и основой всех социальных бед, и выступал как против гражданского общества, так и против правового государства. Ведь в современных условиях правовое государство и есть политическая ипостась гражданского общества, общества свободных предпринимателей. К тому же, чем больше развито гражданское общество, тем в большей мере оно способно не допустить монополии политической власти, монополии государства и его претензии на авторитаризм. Но для Ленина главным мифом была диктатура «пролетариата», полнейшая монополия государственной власти в руках диктатора или группы диктаторов. При такой концепции, концепции непримиримой классовой борьбы и диктатуры «пролетариата», идея правового государства представлялась совершенно излишней выдумкой буржуазных идеологов, либеральных юристов, идеей, отражавшей своекорыстные интересы. Эта идея правового государства с ее принципами верховенства правового закона, разделения властей и приоритета прав человека над правами государства не устраивала Ленина – сторонника жесткой политической системы и основателя тоталитарного государства. И Ленин, обойдя в своих работах идею правового государства, конструирует образ империалистического государства как ступень в развитии буржуазной государственности и подвергает его критике.
Характеризуя империализм, Ленин дает следующее «короткое определение империализма»: «Империализм, – писал Ленин в работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» (январь – июнь 1916 г.), – есть монополистическая стадия капитализма» (27, 386). Это действительно предельно короткое определение империализма ничего не проясняет. Если добавить к этому утверждение Ленина в октябре 1916 г. в работе «Империализм и раскол социализма», что империалистическая эпоха капитализма начинается не раньше 1898–1900 гг., то станет ясной бездоказательность подобных утверждений Ленина. Он не очень утруждает себя обоснованием особенностей социальных, экономических и политических изменений капитализма, характеризующих империалистическую стадию его развития, и тем самым не раскрывает действительного содержания понятия «империализм». К этому следует добавить, что уже в 1890 г. в США был принят первый антимонополистический закон Шермана, положивший там начало антимонополистическому законодательству.
В «Материалах по пересмотру партийной программы» (апрель – май 1917г.) Ленин отождествляет империализм с эпохой финансового капитала. Он писал, что империализм представляет такое высокоразвитое хозяйство, когда синдикаты, картели, тресты – монополистические союзы капиталистов – получили решающее значение, а
С. 44
банковский капитал огромной концентрации слился с капиталом промышленным. Развился в больших размерах вывоз капитала в чужие страны, а весь мир оказался поделенным территориально между богатейшими странами, и начался экономический раздел мира между интернациональными трестами. И автор теории империалистического общества и государства заключает, что империализм есть капитализм отживающий, но еще не отживший, умирающий, но еще не умерший Эта последняя ленинская фраза стала сакраментальной, ее Ленин будет повторять многократно. Об этом Ленин писал и в «Империализме, как высшей стадии капитализма», полагая, что из экономического содержания империализма вытекает его переходный характер умирающего капитализма. В уже упоминавшейся работе «Империализм и раскол социализма» Ленин вновь повторяет, что империализм есть умирающий капитализм, капитализм переходный к социализму, поскольку монополия, вырастающая из капитализма, означает умирание капитализма и начало перехода его в социализм.
Итак, империализм аттестуется Лениным как отживающий, умирающий капитализм. Со времени ленинского суждения капитализм как экономическая система живет уже три четверти века, живет и процветает во многих странах. Характерно, что Ленин рассматривает империализм как переходный к социализму капитализм, поскольку, по его мнению, монополия означает начало перехода капитализма в социализм. Во всяком случае, более монополистическое общество, чем так называемое социалистическое общество в большевистском варианте, трудно себе представить. Также трудно себе представить более монополистическое государство, нежели большевистское социалистическое государство с его миллионом щупалец, обвивающих все общество и подчиняющих его себе. Из такого государства – всемогущего монополиста и родился тоталитарный режим.
Отметив, что империализм есть особая историческая стадия развития капитализма, Ленин говорит о трех его особенностях, которые фактически сводятся к одному и тому же. Он утверждает, что империализм, во-первых, есть монополистический капитализм; во-вторых, паразитический или загнивающий капитализм; а в-третьих, капитализм умирающий. Он видит, и это повторяется множество раз, суть империализма в том, что происходит смена свободной конкуренции монополией. К словам «отживающий», «умирающий», «загнивающий» прибавляется еще слово «паразитический», которое не очень понятно и неизвестно, что означает, хотя ругательский его смысл очевиден.
Но вот перед нами работа Ленина «Ответ П. Киевскому (Ю. Пятакову)». Здесь звучат удивительные ноты. В работе, написанной примерно в то же время, что и «Империализм и раскол социализма» – в августе – сентябре 1916 г., Ленин утверждает (и это нельзя пересказать своими словами, а для доказательства надо цитировать), что «им-
С. 45
периализм есть высокоразвитый капитализм; империализм прогрессивен» (30, 70). Как обычно, Ленин не утруждает себя аргументами, и остается двусмысленностью, что умирающий, отживающий, загнивающий капитализм несет в себе прогрессивные черты. Возможно, это ленинская, большевистская диалектика, но тогда такая диалектика просто страшна. Ею можно объяснить все, что угодно, что черное – это белое и наоборот.
И в той же, только что приведенной цитате, где говорится о прогрессивности империализма, Ленин писал, что империализм есть отрицание демократии, а это, глубокомысленно заявляет большевистский вождь, означает, что демократия неосуществима при капитализме. Пойми, кто может. Неужто прогрессивность империализма в том и состоит, что он отрицает демократию? Но если отрицает демократию империализм, то почему вдруг это распространяется на всю систему капитализма? Что это – наивность, очередной миф, очередная утопия, столь присущие основателю большевистской партии? И у Ленина в его капитальной работе об империализме звучит следующий вывод: политическими особенностями империалистической стадии развития капитализма является реакция по различным направлениям, а также усиление в связи с устранением свободной конкуренции гнета национального и гнета финансовой олигархии.
Отсюда и нападки на демократическую буржуазную республику. В работе «О карикатуре на марксизм» (август – октябрь 1916 г.) Ленин утверждал, что демократическая республика логически противоречит капиталистической системе, поскольку «официально» приравнивает богатых к бедным. В этом Ленин видит противоречие между экономическим строем и политической надстройкой. И опять нет никаких теоретических обоснований. Вождь большевизма от таких обоснований далек, он просто уклоняется от них. И потому говорить о нем как о теоретике государства бессмысленно. Его противоречивость удивительна. Он говорит и пишет как публицист, который в различных условиях или для достижения противоположных задач высказывает взаимоисключающие точки зрения.
Ленинское общее отношение к демократии связано с рассмотрением политической демократии как лишь одной из возможных форм надстройки над капитализмом. В работе «Итоги дискуссии о самоопределении», написанной в июле 1916 г., Ленин полагал, что как капитализм, так и империализм развиваются при любых политических формах, подчиняя себе всякие формы. В работе «О карикатуре на марксизм» Ленин говорит от имени всех социал-демократов, что самая демократическая республика при капитализме ведет к подкупу чиновников буржуазией, к союзу биржи с правительством. И уже совершенно бессмысленная фраза, что чем демократичнее государство, тем яснее рабочим, что корень зла – капитализм, а не бесправие. И подо-
С. 46
бных пассажей у Ленина много в работе «Государство и революция», заслуживающей самостоятельного и обстоятельного анализа, в труде «Пролетарская революция и ренегат Каутский» и в др.
Какими иными могли быть суждения Ленина, если он в статье «Восемнадцатое июня», написанной 3 июля (20 июня) 1917 г. с непререкаемостью утверждал, что «буржуазия – это и есть контрреволюция» (32, 361). Именно этим пониманием буржуазии как однозначно контрреволюционной силы определялась вся политика большевиков, ленинского государства по отношению к капиталистам, к частным собственникам и вообще мало-мальски имущим слоям населения.
По мнению Ленина, капитализм и в особенности империализм, превращая демократию в иллюзию, порождает в то же время демократические стремления в массах, создает демократические учреждения и воспитывает массы в борьбе за демократию. Только воспитание рабочего класса в демократическом духе, по мнению Ленина, даст пролетариату возможность совершить экономический переворот. Вывод Ленина в следующем: империализм является кануном социалистической революции. В предисловии к французскому и немецкому изданиям от б июля 1920 г. к работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» утверждалось: «Империализм есть канун социальной революции пролетариата». Что-что, а во время жизни Ленина и потом его утверждение не подтвердилось. Еще один из прогнозов Ленина не состоялся. Ленин не состоялся как теоретик ни в критике капитализма, ни в тех утверждениях, которые им были сделаны по вопросам природы капитализма и его будущего.

Ленин о классах и классовой борьбе
Хотя о классах и классовой борьбе Ленин писал достаточно много в своих работах дооктябрьского периода, однако после октябрьского переворота и начала гражданской войны в России миф о классах и классовой борьбе получил новый импульс в своем развитии. Большевистская партия нуждалась в оправдании своей классовой политики, анализе расстановки классовых сил, в том, чтобы представить себя защитницей и проводником интересов тех классов, которые составляли большинство населения. Надо было объяснить и гражданскую войну через призму столкновения классов и обострения и усиления классовой борьбы в сложившейся конкретно обстановке. И Ленин продолжает уделять вопросам классов и классовой борьбы повышенное внимание. Различные аспекты этой проблемы лежат в поле его зрения, и им посвящены в той или иной мере десятки ленинских работ.
С. 47
Одной из важнейших догм марксизма была догма непримиримой классовой борьбы, воспринятая Лениным и превращенная им в один из главных мифов большевизма. Ленин исходил из положений «Манифеста Коммунистической партии» о том, что вся предшествующая история, за исключением истории первобытного общества, есть непримиримая борьба классов, что всякая классовая борьба есть борьба политическая, что политическая, государственная власть в собственном смысле слова представляет собой организованное насилие одного класса для подавления другого. Эти положения были основой идей Ленина о государстве.
Ленин назойливо, сотни раз повторяет «классы», «классовая борьба», и это ведет к необходимости приводить многие его высказывания по этому вопросу, чтобы показать действительное отношение вождя большевизма к классам и классовой борьбе на различных этапах его деятельности. При этом следует отметить, что анализ рассуждений Ленина о классах и классовой борьбе не создает впечатления, что у основателя советского государства есть обоснованная теория классовой борьбы. Есть лишь слепое следование теории, уже созданной и предложенной до него. Есть многочисленные общие рассуждения, вымыслы об одном из главных мифов большевизма – идее классовой борьбы. Теория – не амплуа Ленина.
Для марксизма-ленинизма классовая борьба – это та пружина, которая приводит в движение человеческую историю. В эту идею Ленин поверил на всю жизнь и использовал ее больше, чем кто-либо, в доктрине государства. Он не задумывался при этом над признанием Маркса, что ему не принадлежит заслуга открытия классов. В письме Вейдемейру 5 марта 1852 г. Маркс откровенно заявлял, что буржуазные историки до него не только изложили идею классов, но и историческое развитие их борьбы. К таким историкам относятся Гизо, Тьери, Минье и др. Один из них – Гизо – писал, что борьба классов – это не теория и не гипотеза, а простой факт, и нет никакой заслуги за теми, которые этот факт видят. Поэтому его смешно отрицать. Но если классы и классовая борьба есть простой факт, то он не требует доказательств. Именно так считал Ленин, так считали большевики. Он отказывался признать, что кроме борьбы классов существует их солидарность, без которой невозможно существование общества вообще. Диалектика существовала для Ленина лишь для доказательства его откровений. Он не задумывался над тем, что закон диалектики об единстве и борьбе противоположностей означал, применительно к пониманию классов, как их борьбу, так и единство, сотрудничество, гармонию.
Ленин полагал, что борьба классов движет всю человеческую историю, определяет собой структуру и функционирование государства, гипертрофировал ее значение. Конечно, классы и классовая борьба имеют немалое значение в жизни общества. Это понимали уже древ-
С. 48
ние мыслители. Но какое же место в действительности у классовой борьбы в истории? Определяет ли она все и вся?
Взять хотя бы самые последние века. Франция воевала с Россией в XIX веке. Но это значит, что воевало одно государство, состоящее из свободных рабочих, крестьян, аристократии, буржуазии с другим государством, состоящим из помещиков, свободных рабочих, крепостных крестьян и др. Это была война не противоположных классов, а различных государств, состоящих из различных классов, за господство, за удовлетворение экономических потребностей, за независимость (объединившая в России все классы). Первая и вторая мировые войны велись государствами, в которых воевали не противоположные, а одинаковые (с точки зрения ленинизма) классы. Это были войны совершенно иного рода, не имеющие никакого отношения к классовой борьбе. В большевистском государстве Ленина уничтожали не только бывших помещиков и капиталистов, но и интеллигенцию, священников, крестьян и рабочих. И делало это так называемое рабоче-крестьянское государство. «Социалистическое общенародное» государство расстреливало рабочих в Новочеркасске, а в годы гражданской войны всюду, откуда исходила угроза советской власти, и просто в порядке мести. В истории было множество войн, в которых различные классы шли рядом, чтобы отразить общего внешнего врага. Значит, был общий внеклассовый интерес, скрепляющий различные классы для достижения общей цели. Эта истина, этот простой факт отвергался Лениным, а всех тех, кто полагал, что история есть не только борьба классов, но и их сотрудничество, считал оппортунистами, ревизионистами, врагами.
Уже в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» в 1894 г. Ленин утверждал, и не без основания, что учение о классах – центр тяжести всех марксовых воззрений. И это был центр всего миропонимания Ленина, «углубившего» идею классовой борьбы мифом о доведении ее до диктатуры «пролетариата». Главный признак, по которому Ленин оценивал различные социальные учения, – это признак классовости. Он считал, что люди всегда будут глупыми жертвами самообмана и обмана в политике до тех пор, «пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов» (23, 47). В статье «Мелкобуржуазный и пролетарский социализм» (1905 г.) Ленин утверждал, что вне борьбы классов социализм есть наивное мечтание и пустая фраза. Даже неизбежность ревизионизма, писал он в статье «Марксизм и ревизионизм» (апрель 1908 г.), обусловлена его классовой природой.
Неопределенность в понимании классов и классовой борьбы приводила Ленина к противоречивым высказываниям. В целом он считал
С. 49
русское общество и государство конца XIX – начала XX вв. самодержавными. В то же время он в 1894 г. утверждал, что «социал-демократическое решение вопроса основывается ...на том взгляде, что русские экономические порядки представляются буржуазным обществом, из которого может быть только один выход, необходимо вытекающий из самой сущности буржуазного строя, – именно классовая борьба пролетариата против буржуазии» (1,159). Здесь же Ленин утверждал (это в 1894 г.!), что с точки зрения классового характера русское государство представляло собой не что иное, как орган господства буржуазии, что русское общество – это капиталистическое общество, и потому единственный выход – это классовая борьба пролетариата против буржуазии (см. там же, 199–200).
Даже подход к оценке событий, по Ленину, должен быть классовым. Материализм, утверждал Ленин в работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве (отражение марксизма в буржуазной литературе)», написанной в конце 1894 – начале 1895 гг., включает в себя партийность, обязывая при любой оценке событий открыто и прямо становиться на точку зрения определенного класса. Поэтому задачу Ленин видел в том, чтобы во всем вскрывать классовые противоречия. Да и вся деятельность партии, по Ленину, должна состоять в содействии классовой борьбе пролетариата, о чем он писал в июне-июле 1896 г. в работе «Проект и объяснение программы социал-демократической партии». Более того, задачу социал-демократов Ленин видел в том, чтобы руководить классовой борьбой пролетариата, организовывать эту классовую борьбу и указывать ее конечную цель.
В статье «Наша программа» (написана не ранее октября 1899 г.) Ленин заявлял, что задача социал-демократии не в сочинении планов переустройства общества, не в проповеди капиталистам об улучшении положения рабочих, не в устройстве заговоров, а в организации классовой борьбы пролетариата и руководстве этой борьбой, конечной целью которой является завоевание пролетариатом политической власти и организация социалистического общества (4, 182–183). В другой статье – «Наша ближайшая задача» (написана не ранее октября 1899 г.) – Ленин отмечал: «Только тогда, когда отдельный рабочий сознает себя членом всего рабочего класса, когда в своей ежедневной... борьбе с отдельными хозяевами... он видит борьбу против всей буржуазии и против всего правительства, только тогда его борьба становится классовой борьбой» (4, 44–45, 188).
Социал-демократия, говорил Ленин в работе «Аграрная программа русской социал-демократии» (февраль – первая половина марта 1902 г.), защищает интересы наемных рабочих, движение которых есть единственно революционное движение. Но «по отношению к крестьянству, – продолжал Ленин, – мы вовсе не берем на себя защи-
С. 50
ты его интересов, как класса мелких землевладельцев...» (6,310). Одной из догм «Манифеста Коммунистической партии» было утверждение, что крестьяне представляют собой реакционный класс. Эту догму использовал Ленин, считавший, что поскольку крестьянин, даже мелкий, является собственником, то он относится к «врагам» пролетариата. С самого начала публицистической деятельности Ленин проявлял явное недоверие к крестьянству. И это недоверие к крестьянству, к его различным социальным слоям, сказалось на политике большевиков, когда они пришли к власти в октябре 1917 г. В той же работе Ленин утверждал, что все классы современного общества, кроме пролетариата, стоят за сохранение основ существующего экономического строя (значит, социал-демократия защищает интересы вовсе не большинства) и что «класс мелких производителей, и мелких земледельцев (не землевладельцев. – Э.Р.) в том числе, в своей борьбе против буржуазии является реакционным классом...» (6, 310). В другом месте Ленин писал, что крестьянин в Европе, добившись свободы и частички земли, стал реакционером. Таковы противоречивые суждения Ленина о классе крестьян.
При этом, в той же работе «Аграрная программа русской социал-демократии», Ленин считал главной ближайшей целью земельной политики социал-демократии – расчистить дорогу для свободного развития классовой борьбы в деревне, считая, что это будет способствовать конечной цели всемирной социал-демократии – завоеванию политической власти рабочим классом. По Ленину, крестьянство оказывалось классом, который только и используется для осуществления целей социал-демократии.
Но Ленин так и не конкретизировал долгое время понимания им классов и классовой борьбы. В работе «Вульгарный социализм и народничество» он пытался определить различие между классами. «Основной признак, – писал Ленин, – различия между классами – их место в общественном производстве, а следовательно, их отношение к средствам производства. Присвоение той или другой части общественных средств производства и обращение их на частное хозяйство, на хозяйство для продажи продукта – вот основное отличие одного класса современного общества (буржуазии) от пролетариата, который лишен средств производства и продает свою рабочую силу» (7, 44 – 45). Но подобное различие и понимание «класса» оставляет за пределами классов огромные социальные группы людей: чиновников, врачей, инженеров, учителей, менеджеров, офицеров и др. И впоследствии Ленин не конкретизирует понятие «класс». Он не был теоретиком, и это мешало ему самому ясно представить понятие «класс». В работе «К деревенской бедноте» (первая половина марта 1903 г.) Ленин писал: «Что такое классовая борьба! Это – борьба одной части народа против другой, борьба массы бесправных, угнетенных и трудящихся
С. 51
против привилегированных, угнетателей и тунеядцев, борьба наемных рабочих или пролетариев против собственников или буржуазии» (7, 193–194). И здесь речь идет только о двух общественных классах. Видимо, Ленин тут относит крестьянство к буржуазии, подчеркивая, что «пролетариат враждебен всякой буржуазии». Но это определяет еще и еще раз отношение Ленина к крестьянству – мысль о враждебности пролетариату всякой буржуазии, в том числе и крестьянской.
Итак, никакой ясности в понимании Лениным классов и классовой борьбы нет, хотя это его главное идейное детище вообще и в идеологии государства в особенности. Он лишь повторяет зады марксизма, его догмы по этому вопросу, суждения о том, что теория Маркса связала в одно неразрывное целое теорию и практику классовой борьбы, что вопрос о классовой борьбе – один из основных вопросов марксизма. Вслед за Марксом и Энгельсом, в работе «О либеральном и марксистском понятии классовой борьбы» Ленин писал, что всякая классовая борьба есть борьба политическая и что «марксизм признает классовую борьбу вполне развитой, «общенациональной» лишь тогда, когда она не только охватывает политику, но и в политике берет самое существенное: устройство государственной власти» (23, 239). Он повторяет малозначащие слова о том, что теория Маркса – это лишь теория развития капитализма и классовой борьбы наемных рабочих с буржуазией (25, 327), что марксизм дал теорию классовой борьбы и что источником противоположных стремлений классов является различие в их положении и жизни (26, 58). Заслуживает внимания мысль Ленина, что «самым цельным, полным и оформленным выражением политической борьбы классов является борьба партий» (12, 137). Уже в 1905 г, когда была написана процитированная статья «Социалистическая партия и беспартийная революционность», Ленин считал большевистскую партию становым хребтом классовой борьбы пролетариата, предвидел, что именно партия будет руководящей силой в борьбе рабочего класса и в крайнем выражении этой борьбы – диктатуре «пролетариата».
Даже мысли о неклассовой политике и неклассовом социализме Ленин считал опасными и в корне ошибочными. Того, кто поступает таким образом, писал он в работе «Исторические судьбы учения Карла Маркса» (1 марта 1913 г.), надо посадить в клетку и показывать рядом с австралийским кенгуру. Даже понятие «социализм» он отождествлял с классовой борьбой пролетариата. Именно классовую борьбу Ленин считал основой основ марксистского учения. Гениальность Маркса он видел в выводе последнего о классовой борьбе. В работе «Три источника и три составных части марксизма» (март 1913 г.) Ленин писал: «Сторонники реформы и улучшений всегда будут одурачиваемы защитниками старого, пока не поймут, что всякое старое учреждение, как бы дико и гнило оно ни казалось, держится силами тех или
С. 52
иных господствующих классов» (23, 47). Поэтому Ленин протестует против идеи сотрудничества классов. В статье «Крах II Интернационала» (вторая половина мая – первая половина июня 1915 г.) Ленин убеждал, что «главное в оппортунизме есть идея сотрудничества классов. Война доводит до конца эту идею, присоединяя притом к обычным факторам и стимулам ее целый ряд экстраординарных, принуждая обывательскую и раздробленную массу к сотрудничеству с буржуазией...» (26, 247–248). По Ленину, выход из классового общества лежит через борьбу классов, и никакая политическая свобода не устраняет классовой борьбы.
Незадолго до октября 1917 г. в статье «Из дневника публициста», опубликованной 11 сентября (29 августа) 1917 г., Ленин обращал внимание на то, что Маркс и его последователи не знают путь к социализму во всей его конкретности. Иное мнение он считал вздором. «Мы знаем, какие классовые силы ведут по нему, а конкретно, практически, это покажет лишь опыт миллионов, когда они возьмутся за дело» (34, 116). Такими классовыми силами Ленин считал, прежде всего, пролетариат и тех, кого он относил к союзникам рабочего класса (по-разному, на различных этапах гражданской войны и в зависимости от того, к кому он обращался в своих документах: речах, выступлениях, статьях и т.п.). \^
Вождь большевизма считал, что, заменив частную собственность на средства производства и обращения собственностью общественной, введя планомерную организацию общественно-производительного процесса для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества, «социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы и тем освободит все угнетенное человечество, так как положит конец всем видам эксплуатации одной части общества другою» (38, 86). Об этом Ленин писал в черновом наброске проекта программы РКП 23 февраля 1919 г. Ленин вновь повторяет мысль об уничтожении деления общества на классы, противоречащую марксовой идее постепенного отмирания классов на высшей фазе коммунизма. Это противоречие взглядам своих учителей Ленин затем допустит много раз. При этом Ленин упор делает на то, что пришедший к власти взамен старого класса новый класс может удержаться у кормила правления только в бешеной борьбе с другими классами. Мысль об обострении классовой борьбы в процессе строительства нового, социалистического общества принадлежит не Сталину, который придал ей четкую формулировку, а Ленину в его многочисленных работах и выступлениях. Так, в докладе Центрального Комитета 29 марта 1920 г. IX съезду РКП(б) вождь большевиков говорил, что новый класс, взявший в руки государственную власть, удержит ее и победит до конца, если сумеет привести к уничтожению классов вообще. «Мы, – говорил Ленин в речи на III Всероссийском съезде профессиональных
С. 53
союзов 7 апреля 1920 г., – ведем классовую борьбу, и наша цель – уничтожить классы. Пока остаются рабочие и крестьяне, до тех пор социализм остается неосуществленным» (40, 304). В другой речи, на Всероссийском съезде транспортных рабочих 27 марта 1921 г., Ленин повторил эту мысль, сказав, что поскольку социализм означает уничтожение классов, до тех пор, пока остаются различные классы, не может быть полного социализма.
Ленин в докладе о единстве партии и анархо-синдикалистском уклоне 16 марта 1921 г. говорил: «Мысли, речи и предположения об исчезновении классов до коммунизма Маркс и Энгельс высмеивали беспощадно и говорили, что только коммунизм есть уничтожение классов» (43, 99). Таким образом, об уничтожении классов говорится в одних случаях, когда имеется в виду социализм, и в других случаях, когда прямо говорится о его высшей фазе – о коммунизме. В выступлениях Ленина нет элементарной четкости, когда речь идет о двух ступенях одного общественного строя. И, наконец, Ленин, говоря о борьбе внутри итальянской социалистической партии, 11 декабря 1920 г. отмечал: «...Лозунгами нашей эпохи неизбежно являются и должны быть: уничтожение классов; диктатура пролетариата для осуществления этой цели; беспощадное разоблачение мелкобуржуазных демократических предрассудков насчет свободы и равенства, беспощадная борьба с этими предрассудками. Кто не понял этого, тот ничего не понял в вопросах о диктатуре пролетариата, о Советской власти, о коренных основах Коммунистического Интернационала.
Пока не уничтожены классы, всякие разговоры о свободе и равенстве вообще являются самообманом или обманом рабочих, а также всех трудящихся и эксплуатируемых капиталом, являются, во всяком случае, защитой интересов буржуазии» (41, 425). Ленина волнует классовый подход. Он, по мнению Ленина, должен лежать в основе анализа всех исторических явлений. В статье «За деревьями не видят леса», опубликованной 1 сентября (19 августа) 1917 г., Ленин писал, что каждый, кто хотя бы чему-либо научился из истории или из учения марксизма, должен признать, что во главу угла политического анализа следует поставить вопрос о классах – о революции какого класса или классов идет речь? О контрреволюции какого класса?
Но чтобы поставить вопрос о классах или подойти к политическому анализу с классовых позиций, надо, по крайней мере, иметь четкое представление о том, что такое классы, что означает это понятие. У Маркса и Энгельса ясного определения этого понятия нет. Нет его и у Ленина, если не считать схематического определения классов, данного попутно, а не в специальном анализе этого ключевого понятия в марксизме и, особенно, в ленинизме.
Так, в статье «Великий почин» (о героизме рабочих в тылу. По поводу «коммунистических субботников») Ленин писал: «Классами на-
С. 54
зываются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства» (39,15). Это определение классов в качестве критерия имеет отношение различных больших групп людей к исторически определенной системе общественного производства. Это – критерий экономический. Но экономическим является и критерий разделения больших групп людей по профессиям. Какой же из них предпочтительней? Об этом Ленин не говорит. А если малые группы людей различаются по их месту в системе общественного производства? И это различие не берется в расчет автором приведенного определения классов. Не принимаются во внимание и различие больших групп людей по их религиозным воззрениям, по национальному признаку и т.п. В результате ленинское определение понятия «классы» крайне расплывчато, аморфно и не отвечает принципам научного анализа. Да и нет такового в определении понятия класса у Ленина, хотя он многократно пытается отделаться общими, малозначащими словами при определении понятия «класс».
В речи на III Всероссийском съезде Российского коммунистического союза молодежи «Задачи союзов молодежи» Ленин говорил: «А что такое классы вообще? Это то, что позволяет одной части общества присваивать себе труд другого» (41, 310). Здесь речь даже не идет о группах людей (больших или малых), а о том, «что позволяет одной части общества присваивать себе труд другого». Это определение настолько туманно, что не выдерживает никакой критики. В другом месте, в заключительной речи при закрытии VII Всероссийского съезда Советов 9 декабря 1919 г. Ленин говорил: «...Классы – это такие группы, из которых одна может жить трудом другой; одна присваивает себе труд другой» (39, 433). Но главари шайки разбойников тоже присваивают себе «труд» рядовых членов этой шайки, капитан пиратского корабля забирает себе львиную долю награбленного его корсарами. По Ленину и получается, что главари шайки разбойников принадлежат к одному классу, а рядовые разбойники – к другому.
Аналогично определение понятия «политика», когда одно неизвестное определяется через другое неизвестное. В речи на Всероссийском совещании политпросветов губернских и уездных отделов народного образования 3 ноября 1920 г. Ленин говорил: «Политика – это борьба между классами, политика – это отношения пролетариата, борющегося за освобождение против всемирной буржуазии» (41, 406).
С. 55
Сразу бросается в глаза крайне узкое определение понятия «политика». Сначала – это борьба между классами, а потом отношения пролетариата к всемирной буржуазии. Несколько шире определяется понятие «политика» в докладе о замене разверстки натуральным налогом 15 марта 1921 г. на X съезде РКП(б). Здесь Ленин говорит о том, что политика есть вообще отношения между классами. В другом месте («Еще раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина») Ленин определяет политику через экономику. «Политика, – говорится здесь, – есть концентрированное выражение экономики... вопрос стоит (и, по-марксистски, может стоять) лишь так: без правильного политического подхода к делу данный класс не удержит своего господства, а следовательно, не сможет решить и своей производственной задачи» (42, 278, 279). Хотя здесь и говорится, что политика есть концентрированное выражение экономики, Ленин возвращается при определении понятия «политика» к термину «класс». Неопределенное понятие у Ленина «класс» служит ему для обоснования неизбежности классового противоборства, борьбы между классами.
Борьба классов – один из важнейших мифов большевизма. В нем – оправдание политики тоталитарного государства, оправдание беспредельного насилия и террора. Насилие признавалось, как и террор, нормой революционного процесса. Это было мировоззренческой установкой Ленина. Социалистическая революция оказалась зверски кровожадной, готовой проглотить любого, оказавшегося на ее пути. И Ленин утверждает в проекте тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики (написано 30 декабря 1921 г. – 4 января 1922 г.): «Пока существуют классы, неизбежна классовая борьба» (44, 343). Иными словами, классовая борьба – это закономерность, по Ленину, исторического процесса. На нее поэтому, согласно большевистской доктрине, можно списать все: моря крови, безбрежное насилие, террор против различных социальных слоев, всевозможные зверства, расправы с безвинными заложниками и т.д. Эта классовая борьба охватывает все сферы общественной жизни: образование, медицину, культуру, идеологию, экономику, нравственность, политику и т.д. Она вторгается всюду, политизируя все виды общественных отношений. В письме А. Г. Шляпникову 31 октября 1914 г. Ленин писал: «А мы и на военной почве – должны остаться революционерами. И в войске проповедовать классовую борьбу». Вместо «гуманности», к которой на словах порой призывали большевики, с самого начала октябрьского переворота действовала ориентация на дальнейшее усиление и обострение классовой борьбы, включая все ее формы.
Отмечая, что социализм есть уничтожение классов, Ленин в работе «Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата», написанной 30 октября 1919г., продолжает: «Диктатура пролетариата сделала
С. 56
для этого уничтожения все, что могла. Но сразу уничтожить классы нельзя.
И классы остались и останутся в течение эпохи диктатуры пролетариата. Диктатура будет ненужна, когда исчезнут классы. Они не исчезнут без диктатуры пролетариата» (39, 279). Мы уже встречались с ленинскими суждениями о том, что диктатура «пролетариата» является средством для уничтожения «эксплуататорских» классов. Здесь же, как и в ряде иных работ, Ленин отходит от своих прежних высказываний и утверждает, что диктатура пролетариата сохраняется до полного уничтожения классов, т.е. до полной победы коммунизма, когда, с точки зрения марксизма-ленинизма, отомрут неантагонистические классы – пролетариат и крестьянство. Вот почему, говорит Ленин, нельзя ни на минуту забывать о классовой борьбе. В заключительном слове по докладу Всероссийского Центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров о внешней и внутренней политике 23 декабря 1920 г. Ленин говорил: «Забыть классовую борьбу, которая кипит во всем мире, – значит невольно помочь империалистам всего мира против борющегося пролетариата. Лозунгом наших врагов является вооружение народа, а мы стоим на базе классового вооружения, на ней мы побеждали и на ней будем побеждать всегда» (42, 174). Даже вооружение должно носить классовый характер. И в этом также проявлялся милитаристский и агрессивный характер диктатуры «пролетариата». \
В соответствии с этим в письме к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком 24 августа 1919 г. Ленин писал, что диктатура «пролетариата» означает: рабочее государство подавит без колебания помещиков и капиталистов, всех тех, кого оно считает изменниками и предателями, помогающими угнетателям. «Рабочее государство – беспощадный враг помещика и капиталиста, спекулянта и мошенника, враг частной собственности на землю и на капитал, враг власти денег.
Рабочее государство – единственный верный друг и помощник трудящихся и крестьянства. Никаких колебаний в сторону капитала, союз трудящихся в борьбе с ним, рабоче-крестьянская власть, Советская власть – вот что значит на деле «диктатура рабочего класса»« (39, 158). Но примерно в то же время Ленин писал о крестьянах как о спекулянтах, стремящихся к частной собственности на землю. И получалось, что если крестьяне – спекулянты (или полуспекулянты, как выражался Ленин), то, следовательно, рабочее государство – враг крестьянства, враг частных собственников и, в конечном счете, враг абсолютного большинства населения. Если к тому же учесть, что «рабочее» государство – это авангард «пролетариата», то к его врагам, по Ленину, следовало бы отнести и большую часть рабочих, которые колебались в вопросе признания частной собственности. Таким образом получалось в соотношении классов, что «рабочее» государство выступа-
С. 57
ло против всех классов, за исключением авангарда пролетариата, его «передовой» .части.
По Ленину, диктатура «пролетариата», как говорилось, не прекращает классовой борьбы. Наоборот, после взятия власти «пролетариатом» классовая борьба не только сохраняется. Она усиливается и доходит до своего апогея. Однако изменяются формы классовой борьбы пролетариата. В работе «О диктатуре пролетариата», написанной в сентябре – октябре 1919 года, Ленин отмечал, что в условиях диктатуры «пролетариата» формы классовой борьбы пролетариата не могут быть прежними. Они претерпевают изменения. Он пишет о пяти новых (главнейших) задачах и соответственно новых формах классовой борьбы пролетариата.
1. Подавление сопротивления эксплуататоров... Отсюда:
Особая (высшая) ожесточенность классовой борьбы...
2. Гражданская война...
3. «Нейтрализация» мелкой буржуазии, особенно крестьянства...
4. «Использование» буржуазии. «Спецы»...
5. Воспитание новой дисциплины (39, 262–263, 264).
Необходимо учесть, что подавление сопротивления эксплуататоров (с точки зрения Ленина надо было бы сказать «бывших») Ленин рассматривает как особую и высшую ожесточенность классовой борьбы. Приведенное положение подтверждает нашу мысль о том, что именно Ленин был автором концепции об обострении и усилении классовой борьбы в период диктатуры «пролетариата» (строительства социализма), а Сталин лишь придал этому положению жесткую формулировку. Во-вторых, из приведенного положения следовало, что гражданская война имманентна диктатуре «пролетариата». В связи с этим отпадают ленинские высказывания о том, что гражданскую войну развязали остатки свергнутых классов. В-третьих, Ленин четко относит все крестьянство к мелкой буржуазии и, следовательно, объявляет его фактическим врагом рабочего государства. В-четвертых, использование буржуазии и «спецов» на деле означало взятие в качестве заложников семей буржуазии, семей офицеров, генералов, технической и иной интеллигенции и угрозу расправы с ними и террора против сотен тысяч ни в чем не повинных людей, в первую очередь женщин и детей. Наконец, в-пятых, воспитание новой дисциплины означало, по Ленину (в дальнейшем будут приведены его соответствующие высказывания), не что иное, как воспитание палочной дисциплины по отношению к абсолютному большинству, в том числе и к рабо-
С. 58
чему классу, воспитание новой дисциплины под угрозой массового террора и репрессий.
Что же это за дисциплина, которую надо устанавливать с помощью драконовских мер по отношению к рабочим и крестьянам? А именно об этом говорится в резолюции о войне и мире, принятой седьмым экстренным съездом РКП(б) 8 марта 1918 г. В ней Ленин писал: «...Съезд заявляет, что первейшей и основной задачей и нашей партии, и всего авангарда сознательного пролетариата, и Советской власти съезд признает принятие самых энергичных, беспощадно решительных и драконовских мер для повышения самодисциплины и дисциплины рабочих и крестьян России...» (36, 35). Ленин в статье «Очередные задачи Советской власти» требует создания жесткой дисциплины, контроля за мерой труда, его интенсивности, введения специальных промышленных судов для определения меры труда, для привлечения к ответственности любого злостного нарушителя этой меры. Он требует беспощадной кары для нарушителей трудовой дисциплины, которых рассматривает как виновных в голоде и безработице (см. 36, 197). Нарушение трудовой дисциплины он называет уголовным преступлением (36. 213). Но драконовских, беспощадных мер Ленину казалось мало. И он в тезисах по текущему моменту, написанных 26 мая 1918 г., настаивает на том, чтобы «ввести расстрел за недисциплину» (36, 374). Такого не знало никакое самое репрессивное законодательство. Расстрел только за недисциплину! Ясно, что относится это, прежде всего, к рабочим и служащим, особенно рабочим, которые якобы осуществляют государственную власть. Даже здесь Ленин не удержался от произнесения такого дорогого и любимого им слова: «расстрел». Вот каковы новые формы классовой борьбы при диктатуре «пролетариата».
И здесь хочется привести одно любопытное высказывание Ленина в его «Заметках публициста». Ленин писал, что человек «искренне» объявивший себя коммунистом, который фактически, на деле вместо неуклонно решительной, беззаветно смелой и геройской политики (а только такая политика соответствует признанию диктатуры пролетариата) малодушничает и колеблется, такой человек своей нерешительностью, бесхарактерностью, своими колебаниями совершает такую же измену, как и непосредственный предатель. Вот до чего договаривается вождь большевизма. Колеблющийся, слабохарактерный человек, по его словам, совершает «такую же измену, как и непосредственный предатель». Эти слова Ленин завершает глубокомысленной фразой: «В личном смысле разница между предателем по слабости и предателем по умыслу и расчету очень велика; в политическом отношении этой разницы нет, ибо политика – это фактическая судьба миллионов людей, а эта судьба не меняется от того, преданы ли миллионы рабочих и бедных крестьян предателями по слабости или предателями из корысти» (40, 131–132). Не вдаваясь в существо ленинского умозаключе-
С. 59
ния, которое не представляется нам логичным и обоснованным, заметим только, что приведенное положение Ленина должно быть отнесено к нему самому. В политическом плане не имело значения уничтожение миллионов, геноцид народа, террор, репрессии по убеждению или по черте характера Ленина. Но приходится признать, что государственный терроризм, организованный верхушкой партии большевиков и лично Лениным, был обоснован в общем виде еще до октября 1917 года, а теоретически и практически оправдан после октября и приводился в движение по ленинской схеме классовой борьбы.
Ленин хорошо понимал, что пропагандируемая им борьба классов имеет множество аспектов, в том числе внутренний и внешний. И в то время, когда на полях Европы развертывалась первая мировая война, он считал, что классовая борьба даже в период войны более важное дело, нежели борьба с внешним врагом. Ленин писал («Благодарность князю Г.Е. Львову» в августе 1917 г.): «Внутренняя классовая борьба даже во время войны гораздо важнее, чем борьба с внешним врагом – какой только дикой брани ни изрыгали на большевиков представители крупной и мелкой буржуазии за признание этой истины!» (34, 19). Классовая борьба внутри общества и государства, пожирающая, словно раковая болезнь, клетки собственного организма, для Ленина превыше всего. С этой точки зрения он и оценивал Учредительное собрание. В статье «О конституционных иллюзиях», написанной 26 июля (8 августа) 1917 г., он подчеркивал: «У большевиков центр тяжести переносился на классовую борьбу: если Советы победят, Учредительное собрание будет обеспечено, если нет, оно не обеспечено...
...Вопрос об Учредительном собрании подчинен вопросу о ходе и исходе классовой борьбы между буржуазией и пролетариатом» (34,36, 37). Фактически даже при победе Советов Учредительное собрание не было обеспечено именно потому, что вопрос о нем ленинцы подчинили ходу и исходу борьбы большевиков с другими партиями. В тезисах об Учредительном собрании, написанных в декабре 1917 г., Ленин продолжает эту мысль: «...Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны, является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии» (35, 166). И вновь Ленин обращается к мысли об обострении и усилении классовой борьбы. В тезисах ко II конгрессу Коммунистического Интернационала Ленин подчеркивал: «6. Завоевание политической власти пролетариатом не прекращает классовой борьбы его против буржуазии, а, напротив, делает эту борьбу особенно широкой, острой, беспощадной» (41, 189). Яснее сказать невозможно. После завоевания власти пролетариатом классовая борьба становится более острой, широкой, беспощадной. Этими словами Ленин как бы дополнял ранее сформулирован-
С. 60
ные положения о классовой борьбе, положения, которые изложены в труде «Государство и революция» и в ряде иных работ, статей, писем. Так, еще 17 октября 1914 г., в письме А.Г. Шляпникову Ленин писал: «Лозунг мира, по-моему, неправилен в данный момент. Это – обывательский, поповский лозунг. Пролетарский лозунг должен быть: гражданская война» (49, 15). Здесь, во-первых, имеет место ясное свидетельство того, что для Ленина мир не был требованием во имя общечеловеческих интересов – он также подчинен классовой борьбе. Во-вторых, Ленин до предела обнажает отношение большевиков к гражданской войне. Не мир, а классовая борьба, доведенная до наибольшего напряжения, до гражданской войны,– вот лозунг «пролетариата». Значит, гражданская война вытекает из самого мировоззрения Ленина, большевиков, которые и несут ответственность за ее развязывание.
Кстати, попутно отметим, что Ленин не раз называл октябрьские события 1917 г. не революцией, а переворотом. Так, в докладе на заседании ВЦИК 24 февраля 1918 г. Ленин говорил: «Конечно, приятно и легко бывает говорить рабочим, крестьянам и солдатам, приятно и легко бывало наблюдать, как после октябрьского переворота революция шла вперед...» (35, 377). Если бы это было сказано раз – речь могла бы идти об оговорке, но это, как отмечалось, повторялось Лениным несколько раз. Не означает ли это, что сам Ленин считал октябрьские события 1917 г. переворотом. Ведь переворот есть, по Ленину, тоже одна из форм классовой борьбы.
Важной марксистской догмой, связанной с мифом о диктатуре «пролетариата», была догма «Манифеста Коммунистической партии» о постоянно происходящей внутри существующего общества более или менее прикрытой гражданской войны до того момента, когда она превращается в открытую революцию. Тогда пролетариат и основывает свое политическое господство посредством насильственного ниспровержения класса буржуазии.
Идея классового насилия, замешанного на гражданской войне, оказалась очень близкой Ленину. Не случайно он множество раз заявлял, что гражданская война – неизбежный спутник социалистической революции, что это особая форма классовой борьбы. Он так и не понял, что гражданская война есть подлинная трагедия народа, не нашедшего менее кровопролитных способов преодоления своих внутренних конфликтов, заплатившего страшную цену за свой кровавый выбор, за мясорубку классовой бойни – классовой гражданской войны. Ленину был дорог лозунг «Манифеста» о ближайшей цели коммунистов, заключающейся в ниспровержении господства буржуазии и завоевании политической власти пролетариатом, который не имеет отечества и лишь с завоеванием политического господства поднимается до положения национального класса. А сама по себе гражданская война и цена за эту форму классовой борьбы для него значения не имели.
С. 61
Ленин уделял вопросу соотношения классовой борьбы и гражданской войны особое внимание. В статье «Партизанская война» (30 сентября 1906 г.) Ленин подчеркивал, что марксисты стоят на почве классовой борьбы, а не социального мира. В известные периоды классовая борьба, считал он, превращается в гражданскую войну, и тогда марксизм отстаивает ее необходимость. Ленин считал, что всякое моральное осуждение гражданской войны недопустимо с марксистской точки зрения. Поэтому ничего не стоят утверждения, что большевики не развязывали гражданскую войну в России. Эту войну развязали именно они, захватив государственную власть. Именно Ленин и большевики задолго до октября 1917г. всячески подготовляли ее. В статье «Уроки Коммуны» (23 марта 1908 г.) Ленин писал, что «социал-демократия упорной и планомерной работой воспитала массы до высших форм борьбы – массовых выступлений и гражданской вооруженной войны» (16,453). В этой же статье он отмечал, что бывают такие моменты, когда пролетарские интересы требуют беспощадного истребления врагов в открытых боевых схватках, в гражданской войне. При всех условиях Ленин считал необходимым выдвигать для пролетариата лозунг «гражданской войны». У него наряду с апологией классовой борьбы развертывается и апология гражданской войны. И в статье «Положение и задачи Социалистического Интернационала» Ленин провозгласил: «Долой поповски-сентиментальные и глупенькие воздыхания о «мире во что бы то ни стало»! Поднимем знамя гражданской войны!» (26, 41). В статье «Социализм и война» (июль – август 1915 г.) Ленин не просто проводит связь между борьбой классов и гражданской войной, но и говорит о признании ее законности, прогрессивности и необходимости. Он подчеркивал, что гражданская война есть война класса угнетенного против класса угнетающего, рабов против рабовладельцев, крепостных крестьян против помещиков и пролетариата против буржуазии (26, 311).
В ходе социалистической революции, утверждал Ленин в работе «О лозунге Соединенных Штатов Европы» (23 августа 1915 г.), неизбежны политические революции. Социалистическую революцию, писал Ленин, «нельзя рассматривать, как один акт, а следует рассматривать, как эпоху бурных политических и экономических потрясений, самой обостренной классовой борьбы, гражданской войны, революций и контрреволюций» (26, 352). Мысль о необходимости гражданской войны повторяется Лениным неоднократно. В работе «О брошюре Юниуса» (июль 1916 г.) он подчеркивал, что гражданская война против буржуазии есть также один из видов классовой борьбы. Только этот вид классовой борьбы избавил бы, по его словам, всю Европу, а не отдельные страны от опасности нашествия. Поэтому, с точки зрения Ленина, гражданская война предпочтительнее всякой иной войны, причем глобальной, в масштабе всей Европы. Ленин писал в статье
С. 62
«Военная программа пролетарской революции» (сентябрь 1916 г.), что социалисты, оставаясь социалистами, не могут быть против всякой войны. Они, утверждал Ленин, никогда не были, и не будут противниками войн революционных. Признание необходимости гражданской войны должно отличать, писал он в другом месте той же статьи, марксиста от либерала. Тот кто признает классовую борьбу, тот не может не признать гражданскую войну, которая во всяком классовом обществе представляет собой, как утверждал Ленин, неизбежно продолжение, развитие и обострение классовой борьбы (30, 133). Поэтому, писал Ленин в работе «О лозунге «разоружения» (октябрь 1916 г.), в борьбе пролетариата против буржуазии за социализм гражданские войны рабочего класса неизбежны. Ленин даже специально выделял буржуазные и реакционные страны, против которых возможны войны победившего «пролетариата» в одной стране. Ленин, таким образом, оправдывает агрессивные войны победившего «пролетариата» против других стран. Как видно, речь идет не об отдельных высказываниях, а о системе взглядов на оправданность, фактически при всех условиях, которые покажутся большевикам достаточными для достижения их целей, гражданских, «революционных» войн. И все это говорилось задолго до октябрьского переворота, когда и речи не было о сопротивлении буржуазии. Ленин уже тогда подготавливал идеологически массы к восприятию необходимости гражданской войны.
Из классового общества, по Ленину, нет иного выхода, кроме классовой борьбы, а это означает, уже в частности, возможность и неизбежность гражданской войны. Но вот поворот, поворот на сто восемьдесят градусов, столь характерный для Ленина, когда этого от него требовала «тактика», а на деле беспринципность. В резолюции Центрального Комитета РСДРП(б), принятой 21 апреля (4 мая) 1917 г., он писал: «...Партийные агитаторы и ораторы должны опровергать гнусную ложь газет капиталистов и газет, поддерживающих капиталистов, относительно того, будто мы грозим гражданскою войной. Это – гнусная ложь, ибо. только в данный момент, пока капиталисты и их правительство не могут и не смеют применять насилие над массами, пока масса солдат и рабочих свободно выражает свою волю, свободно выбирает и смещает все власти, – в такой момент наивна, бессмысленна, дика всякая мысль о гражданской войне...» (31, 309).
А в докладе о текущем моменте 24 апреля (7 мая) 1917 г. на седьмой (апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) Ленин предупреждал, что большевики не отрекаются от пропаганды лозунга превращения войны империалистической в войну гражданскую. При определенных условиях, пока Временное правительство не применило насилия, гражданская война превращается для большевистской партии в длительную, мирную и терпеливую классовую программу. Все дело, говорил Ленин, заключается в тактике большевиков, кото-
С. 63
рые выбирают сами момент, когда им начинать и вести гражданскую войну. «Если, – говорил Ленин, – мы говорим о гражданской войне прежде, чем люди поняли ее необходимость, тогда мы, несомненно, впадаем в бланкизм. Мы за гражданскую войну, но только тогда, когда она ведется сознательным классом» (31, 351). И Ленин откровенно здесь же говорил, что большевики должны практически показать, а не только теоретически говорить, что они тогда начнут и поведут революционную войну, когда государственная власть будет в руках пролетариата. Мысль Ленина работала в одном направлении – пролетариат никогда не откажется от революционных войн, которые могут быть необходимыми в «интересах социализма». Идеи классовой борьбы, доведенные до требования развязывания гражданской и революционной войны, вели практически к вмешательству во внутренние дела других государств, вели к обоснованию и оправданию неудержимой агрессии под лозунгами оказания интернациональной помощи.

Выше было приведено высказывание Ленина о гражданской войне как одной из новых форм классовой борьбы в период диктатуры «пролетариата». Эта мысль варьируется большевистским руководителем неоднократно. Еще в работе «Удержат ли большевики государственную власть?» Ленин писал: «Революция есть самая острая, бешеная, отчаянная классовая борьба и гражданская война. Ни одна великая революция в истории не обходилась без гражданской войны» (34, 321). В «Очередных задачах Советской власти» Ленин вновь, теперь уже спустя почти полгода после октябрьских дней 1917 г., подчеркивал, что «всякая великая революция, а социалистическая в особенности, даже если бы не было войны внешней, немыслима без войны внутренней, т.е. гражданской войны, означающей еще большую разруху, чем война внешняя...» (36, 195). Понимая, что гражданская война, влекущая за собой не просто разорение, но и опустошение населения, экономики, одичание людей, забвение норм нравственности, ясно отдавая себе отчет в этом, Ленин сам, охваченный эйфорией от развертывания классовой борьбы, говорит о необходимости гражданской войны, призывая московский пролетариат к организованной борьбе с контрреволюцией (см. речь Ленина на митинге в Симоновском подрайоне 28 июня 1918 г.-36, 470).
На первых порах отношение Ленина к гражданской войне было, как к легкой прогулке. В докладе о ратификации мирного договора 14 марта 1918 г. на IV Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов Ленин отмечал, что после начала гражданской войны силы врагов трудящихся и эксплуатируемых масс, силы противников Советской власти оказались буквально ничтожными. «...Гражданская война, – говорил Ленин, – была сплошным триумфом Советской власти, потому что у противников ее, у эксплуататоров, у помещиков и буржуазии не было никакой, ни политической, ни экономической опоры, и их нападение
С. 64
разбилось» (36,95). А 23 апреля 1918 г. в речи в Московском Совете рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Ленин говорил: «Можно с уверенностью сказать, что гражданская война в основном закончена» (36, 233–234). Трудно даже объяснить такую эйфорию. Теперь мы хорошо знаем, что гражданская война, развязанная большевиками, вовсе не была триумфом советской власти, как это пытается изобразить Ленин. Это была война, принесшая с собой неисчислимые беды народам России, разруху, одичание, дошедшее до озверения, гибель миллионов людей, уничтожение человеческого генофонда. Чтобы говорить так, как это делал Ленин, надо было действительно не видеть человеческие личности, их судьбы в каждом погибшем с одной и другой стороны.
В работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский» Ленин недоволен тем, что Каутский обвиняет большевиков в том, что они диктатуру крестьянства выдают за диктатуру «пролетариата». В то же время, продолжает Ленин, Каутский «обвиняет нас в том, что мы вносим гражданскую войну в деревню (мы это считаем своей заслугой), что мы посылаем в деревни отряды вооруженных рабочих, которые открыто провозглашают, что осуществляют ''диктатуру пролетариата и беднейшего крестьянства...» (37, 310). Как видно, развязывание гражданской войны в деревне Ленин вменяет в заслугу большевикам. Чего же стоят его рассуждения о том, что инициаторами гражданской войны были остатки разгромленных эксплуататорских классов.
Ленин в письме к американским рабочим 20 августа 1918 г. оправдывает все меры насилия, в том числе и массовый террор, именно гражданской войной. Он писал, что классовая борьба в эпоху революций всегда неминуемо и неизбежно принимала во всех странах форму гражданской войны. А гражданская война не может обойтись без самых тяжелых разрушений, без террора, без различных ограничений формальной демократии в интересах войны. Более того, Ленин утверждает, что как в настоящем, так и в будущем «гражданские войны, необходимого условия и спутника социалистической революции, без разрухи быть не может... Мыслима ли многолетняя война без одичания как войск, так и народных масс? Конечно, нет. На несколько лет, если не на целое поколение, такое последствие... безусловно неизбежно» (36, 475). Теперь Ленин уже прямо, недвусмысленно утверждает, что гражданская война – это неизбежный спутник и условие именно социалистической революции. Он прекрасно понимает все негативные последствия гражданской войны для целого поколения, если не для нескольких поколений. И при этом он считает заслугой большевиков развязывание гражданской войны в деревне. Надо ли удивляться, что большевики на целые десятилетия обескровили сельское хозяйство России, обрекли ее население на голод. Уже в приведенных положениях Ленина прослеживается обоснование и оправдание им тоталитар-
С. 65
ного режима, контроль над мыслями, превращение идеологии большевизма в государственную религию, вожди которой обожествлялись или, по крайней мере, превращались в пророков. Как бы то ни было, что бы впоследствии не говорил Ленин, не писали его последователи, ясно, что развязывание гражданской войны со всеми ее бедствиями было делом вождя большевизма, давшего этой войне идеологическое обоснование как самой острой форме классовой борьбы, как закономерности социалистической революции.
В тезисах доклада о тактике РКП(б) на III конгрессе Коминтерна в июне 1921 г., оправдывая гражданскую войну как самую острую форму классовой борьбы, Ленин писал, что, чем «острее эта борьба, тем скорее сгорают в ее огне все мелкобуржуазные иллюзии и предрассудки, тем очевиднее показывает сама практика даже наиболее отсталым слоям крестьянства, что спасти его может только диктатура пролетариата, что эсеры и меньшевики являются лишь прислужниками помещиков и капиталистов» (44, 7). Чего здесь больше: наивности, лицемерия или лжи? Как могла гражданская война, развязанная против различных слоев населения России, в том числе и крестьянства, показать крестьянину, что спасти его может только «пролетарская» диктатура? Ведь эта диктатура была направлена против крестьянских масс, интеллигенции, остатков буржуазии и помещиков, как об этом неоднократно говорил сам Ленин. И уж совсем бездоказательным выглядит ленинское обвинение эсеров и меньшевиков в том, что они якобы являются прислужниками помещиков и капиталистов. Что могла, кроме негативного, показать гражданская война, которая вместе с голодом начала 20-х годов унесла 15 миллионов человеческих жизней. Кроме того, она вынесла из России два миллиона эмигрантов – ценнейшего генофонда страны.
Заложенное еще до октября 1917 г. отношение большевизма к гражданской войне (как неизбежной и закономерной) обернулось против народов России расправами, репрессиями и террором. В статье «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое», написанной 24– 27 декабря 1917 г. (6–9 января 1918 г.), Ленин откровенно писал, что он и его сторонники знали всегда, говорили и повторяли, что социализм нельзя «ввести», что он вырастает в процессе острой классовой борьбы и гражданской войны. Ленин подчеркивал, что «насилие всегда бывает повивальной бабкой старого общества, – что переходному периоду от буржуазного к социалистическому обществу соответствует особое государство (т.е. особая система организованного насилия над известным классом), именно: диктатура пролетариата. А диктатура предполагает и означает состояние придавленной войны, состояние военных мер борьбы против противников пролетарской власти» (35, 192). При этом Ленин ссылается на то, что Маркс и Энгельс ставили в упрек Парижской коммуне то, что она, будучи диктатурой «пролета-
С. 66
риата», недостаточно энергично пользовалась своей вооруженной силой для подавления эксплуататоров, что якобы, по их мнению, было одной из причин ее гибели.
После февральской революции 1917 г. Ленин говорил, что «в России первая гражданская война кончилась» (31, 351). Таким образом, февраль 1917 г. Ленин оценивал как первую гражданскую войну. Потом Ленин называл началом «гражданской войны со стороны контрреволюционной буржуазии» выступление генерала Корнилова. В апреле 1918г. Ленин утверждал, что «гражданская война в основном закончена» (36, 233–234). Позднее Ленин период Советской власти до конца 1920 г. называл периодом «ожесточеннейшей гражданской войны» (43, 280). Приведенные высказывания свидетельствуют о том, что ленинская оценка развертывания в России классовой борьбы в форме гражданской войны неоднократно резко изменялась. Но ясно одно, что взятие власти большевиками было актом гражданской войны, которая с конца 1917 г. дополняется такой формой борьбы, как массовый террор, достигший своего апогея к концу 1918 г.
Большевики, исходя из ленинских идей пролетарской революции, полагая, что гражданская война не только закономерность революции, но скорее всего благо для революционного класса, не испытывали страха перед угрозой гражданской войны и, рассчитывая на поддержку большинства, ринулись в кровавый омут. И это для большевиков было тем необходимее, что возникла потребность набросить узду на массы, недовольные такими непопулярными мерами, как радикальная национализация не только крупной, но и средней и даже мелкой промышленности, запрещение рынка, торговли, продразверстка, военно-приказная система, строжайшая регламентация и централизация всех жизненных сфер, репрессии против церкви, трудовая повинность и другие, задевавшие экономические, политические, социальные, религиозные и иные интересы населения. Это вызывало не только недовольство, но и сопротивление, в том числе и в вооруженных формах. Да и как могло быть иначе, если проведение большевистской политики сопровождалось грубым насилием со стороны Советов, комбедов, ревкомов, комиссаров, продотрядов и т.п.
История гражданской войны, развязанной большевиками, должна была бы многому научить тех потомков, которые и сегодня готовы принять гражданскую войну, как нечто обыденное. Нельзя не учитывать, что один из важнейших уроков гражданской войны заключается в отказе от нетерпимости, от насилия и террора, произвола и репрессий как средств государственного строительства и способа «осчастливить» народ.
На какие же социальные силы хотел опереться Ленин в борьбе с врагами рабочего класса. Вновь скажем о том, что такими врагами он считал как внутреннюю буржуазию, так и буржуазию всех стран. В ра-
С. 67
боте «К пересмотру партийной программы» (6–8 (19–21) октября 1917г.) Ленин писал, что в отличие от буржуазных демократов большевики выдвигают лозунг не братства народов, а братства рабочих всех народностей, поскольку буржуазии всех стран они не доверяют и считают своим врагом. Образ врага в лице капиталистов всего мира все время перед Лениным. В речи на проводах первых эшелонов социалистической армии 17 января 1918 г. Ленин говорил: «Эти враги – капиталисты всего мира, организующие в настоящее время поход против русской революции, которая несет избавление всем трудящимся» (35, 216). Итак, Ленин не устает все время рисовать образ врага, изображать такими врагами человечества буржуев всего мира. У него даже слова «буржуазия», «капиталисты» – может быть, самые бранные из всех. И к тому же Ленин говорит, что русская революция несет избавление всем трудящимся. Избавление от чего? Кому это «всем»?
И разве капиталисты, все те, кого Ленин причисляет к классу буржуазии, ничего не делают, только тем и занимаются, что едят, пьют, гуляют, катаются на яхтах и т.д. Ведь правда состоит совсем в другом. Она в том, что Ленин еще в «Государстве и революции» поставил задачу уничтожить весь класс буржуазии. И это было сигналом для всяческих расправ с собственниками, как бы они ни назывались. 1 ноября 1918 г. заместитель Дзержинского Лацис в газете «Красный террор» прямо писал об истреблении буржуазии как класса. «Мы, – говорилось в публикации Лациса, – не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс... Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и «сущность красного террора». Требуется не наказание, а уничтожение их». Циничность Лациса была основана целиком и полностью на указаниях Ленина. Истребление, уничтожение целого класса. Никто в истории не ставил ничего подобного, такой злодейской задачи. Как остроумно заметил В. Солоухин: «Курьез, что под эти вопросы (происхождение, воспитание, образование, профессия) лучше всех подходил для расстрела без суда и следствия сам Владимир Ильич» (Солоухин В. При свете дня. М., 1992. С. 146). Сентенция Лациса была основана целиком и полностью на указаниях Ленина.
Ленин говорил о задаче большевиков подавить все формы сопротивления капиталистов, включая политическое и военное. Он обращает внимание на необходимость побороть такое глубокое и мощное сопротивление, как идейное. В написанном Лениным документе 7 октября 1921 г.: «Аральское море, Бугунский Совет ловцов и рабочих северного побережья. К товарищам рабочим, ловцам Аральского моря» подчеркивалось, что капиталисты – это кровопийцы рабочих, пользо-
С. 68
вались голодом трудовых людей, чтобы закабалить их, уничтожить завоеванную кровью свободу, вырвать власть из рук рабочих и крестьян (словно она у них была) и восстановить старые царские порядки. Но при этом Ленин не исключает использование людей, пропитанных буржуазными взглядами. При всех условиях вывод у Ленина один – буржуазия – злейший враг рабочего класса, и потому против нее, главным образом, должны быть обращены все силы государственной власти пролетариата. В лексиконе большевиков слово буржуй – грязное погромное слово. При этом Ленин на деле не принимает во внимание, что вся европейская культура: прогрессивная идеология, наука, Возрождение, искусство и даже современные социалистические доктрины так или иначе связаны с буржуазией. Отвергая напрочь класс буржуазии, Ленин тем самым отказывался и от преемственности политической и правовой культуры.
Крайне негативно отношение Ленина к интеллигенции, которую Ленин считал, если не прямым, то косвенным врагом рабочего класса. Интеллигенты, по мнению Ленина, – это пособники буржуазии, ее прихвостни, лакеи и т.д. Вот его оценка интеллигенции в письме А.М. Горькому 15 сентября 1919 г.: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г...» (51, 48). Не поддается никакому объяснению отношение Ленина к интеллигенции, к которой он принадлежал по своему социальному происхождению, воспитанию, социальному положению. Может быть, этот негативизм связан с тем, что именно интеллигенция поставляла инакомыслящих, была в целом не согласна с доктриной большевиков. Патологическую неприязнь Ленина к интеллигенции понять невозможно, хотя попытки объяснить его отношение к этому мощному интеллектуальному слою имели и имеют место.
Можно даже утверждать, что Ленин просто натравливал рабочих на интеллигенцию. В докладе о текущем моменте 27 июня 1918 г. на IV конференции профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов Москвы Ленин, обращаясь к питерским и московским рабочим, представителям самых различных профессий, фабрик и заводов, говорил: «...Вы должны только твердо усвоить себе и уяснить, что к вам на помощь никто не придет, что из другого класса к вам идут не помощники, а враги, что у Советской власти нет на службе преданной интеллигенции. Интеллигенция свой опыт и знания – высшее человеческое достоинство – несет на службу эксплуататорам и пользуется всем, чтобы затруднить нам победу над эксплуататорами...» (36, 452). Значит, и интеллигенция относится в общем, раз она не предана Советской власти, если свои знания она несет на службу эксплуататорам, к разряду врагов рабочих, пролетарской власти. В этом отношении показательно выступление Ленина, его речь на I Всероссийском съезде
С. 69
учителей-интернационалистов 5 июня 1918 г. В этой речи защитник интересов «всех трудящихся» заявил:» Надо сказать, что главная масса интеллигенции старой России оказывается прямым противником Советской власти, и нет сомнения, что нелегко будет преодолеть создаваемые этим трудности» (36, 420).
На кого же опираются большевики в борьбе с главным врагом – буржуазией? Из слов Ленина ясно, что не на интеллигенцию, большая часть которой является противником Советской власти, или, иными словами, ее врагом. Может быть, только на сознательных рабочих, т.е. на абсолютное меньшинство рабочих. Кто же за большевиков, если многие рабочие (несознательные), мелкие собственники, значительная часть, если не большинство, крестьянства, интеллигенты, даже массы учителей, против? Кто же за них? Ответ горек, но прост: у большевиков почти не было идущей за ними социальной базы и потому ставка была на беспощадный террор, массовые репрессии, всевозможные кары.
А что касается российской интеллигенции, то она в результате различных репрессивных мер Советского государства, действовавшего по указанию Ленина, либо сгорела в пожаре гражданской войны, погибла от бессудных расстрелов, в лагерях ГУЛАГа или растворилась в огромном количестве в эмиграции. А пришедшая ей на смену, как правило, безликая интеллигенция оказалась способной лишь на полную поддержку любых мероприятий Советского государства. Она разорвала преемственную связь с высокоморальной, со старой российской интеллигенцией и принимала деятельное участие в травле своих гениев – поэтов и ученых, медиков и биологов, философов и артистов и т.д.
Самым значительным по количеству классом в России было крестьянство, состоящее из различных слоев. От позиции крестьянских масс по отношению к советской власти зависела судьба России. Но эта позиция не была однозначной. Мы полагаем, что большая часть крестьянства не поддерживала Советов, хотя так называемого беднейшего крестьянства было больше всего. В статье «Товарищи – рабочие! Идем в последний, решительный бой!», написанной в августе 1918 г., Ленин так оценивал дифференциацию крестьянских семей. Из 15 миллионов крестьянских семей в России, полагал он, около 10 миллионов бедноты, которая живет продажей своей рабочей силы или идет в кабалу к кулакам, так как не имеет излишков хлеба и разорена тяготами войны. Около 3 миллионов относится к средним крестьянам и вряд ли больше 2 миллионов кулаков, богатеев, спекулянтов хлебом. Но получалось, что «кулаков» и середняков, вместе взятых, была одна треть крестьянства.
К крупнейшим крестьянам Ленин относил капиталистических предпринимателей в земледелии, хозяйничающих по общему правилу с несколькими наемными рабочими. Эти капиталистические предпри-
С. 70
ниматели в деревне связаны с другими слоями крестьянства обиходом жизни, невысоким культурным уровнем и личной физической работой в своем хозяйстве. Это, писал Ленин в тезисах ко II конгрессу Коммунистического Интернационала, самый многочисленный из буржуазных слоев, являющихся прямыми и решительными врагами революционного пролетариата. По Ленину, кулаками, деревенскими капиталистическими предпринимателями являются лица, лично физически работающие в своем хозяйстве и использующие труд нескольких наемных рабочих. Какая же это буржуазия? Ленин ее считает буржуазией потому, что этот слой имеет мелкую частную собственность. Все дело заключалось в том, что Ленин, усвоивший хорошо догмы «Манифеста Коммунистической партии» считал крестьян реакционными элементами, противниками социализма, как обладателей мелкой частной собственности. И в этом случае лишалось смысла деление крестьян на крестьянскую буржуазию, середняков и крестьянскую бедноту. А ведь по отношению к каждому из этих слоев у Ленина была своя программа и свои лозунги. Крестьянскую бедноту Ленин называл пролетариатом деревни. Но как относился он к этому пролетариату? В докладе об экономическом положении рабочих Петрограда и задачах рабочего класса на заседании рабочей секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 4 (17) декабря 1917 г. Ленин отмечал: «Нельзя надеяться, что пролетариат деревни ясно и твердо сознает свои интересы. Это может сделать только рабочий класс, и каждый пролетарий, в сознании великой перспективы, должен почувствовать себя руководителем и повести за собой массы» (35,147). У Ленина получалось, что сельский пролетариат, как пролетариат неполноценен, ибо он не ясно, не твердо осознает свои интересы. Что же это за пролетариат?
О том, как мыслил себе пролетариат деревни Ленин, дают представление его рассуждения о хлебной государственной монополии, о спекулянтах в деревне и мелких деревенских собственниках. В результате этих рассуждений стирались ясные грани, различающие разные прослойки крестьянства. В докладе о текущем моменте 27 июня 1918 г. на IV конференции профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов Москвы Ленин заявил, что государственная хлебная монополия означает, что все излишки хлеба принадлежат государству. Хлебная монополия, продолжал Ленин, означает, что даже один пуд хлеба, который не надобен хозяйству крестьянина, не нужен для поддержки его семьи и скота, не надобен ему для посева, должен отбираться в руки государства. Но кто определит, что такое излишки хлеба, сколько потребно хлеба в хозяйстве крестьянина? На всякий случай Ленин называет крестьян, имеющих излишки хлеба, спекулянтами, мародерами торговли, срывателями хлебной монополии. И эти крестьяне, писал Ленин в статье «О «левом» ребячестве и о мелкобур-
С. 71
жуазности», напечатанной 9–11 мая 1918 г. в газете «Правда», «вот наш главный «внутренний» враг, враг экономических мероприятий Советской власти... Мы знаем, что миллионы щупальцев этой мелкобуржуазной гидры охватывает то здесь, то там отдельные прослойки рабочих, что спекуляция вместо государственной монополии врывается во все поры нашей общественно-экономической жизни» (36, 297).
Ленин в основных положениях Декрета о продовольственной диктатуре, написанном 8 мая 1918 г., указывал, что необходимо владельцев хлеба, имеющих излишки и не вывозящих их на станции и в места сбора и ссыпки, объявлять врагами народа. Эти лица подвергаются заключению в тюрьме на срок не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из общины (36,316). Но размер излишков хлеба никем не был определен – это оставалось на усмотрение продотрядов и т.п. К тому же ясно, что так называемые излишки хлеба, выращенного личным трудом, имело абсолютное большинство крестьян. Таким образом их всех Ленин объявляет врагами народа. И кара страшная – не ниже 10 лет заключения в тюрьме и конфискация всего имущества, что означало обречь на голодную смерть семью крестьянина, не сдавшего «излишки» хлеба. Это положение Ленин подтверждает день спустя в документе «Дополнение к декрету о продовольственной диктатуре» (9 мая 1918 г.). Он писал: «Объявить всех владельцев хлеба, имеющих излишки и не вывозящих их на ссыпные пункты. а также всех расточающих хлебные запасы на самогонку, врагами народа, предавать Революционному суду и подвергать впредь заключению в тюрьме не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из общины, а самогонщиков сверх того к принудительным общественным работам» (36, 318).
Эти репрессии должны обрушиться не только на кулаков, богачей, но и на несторонников хлебной монополии. Кто эти «несторонники» хлебной монополии, Ленин не говорит. Но ясно, что речь идет о массе крестьян, не являющихся кулаками и богачами. Ленин в связи с этим призывает в докладе о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского Совета 14 мая 1918 г. к пролетарской дисциплине, настоящей «пролетарской» диктатуре, при которой ни один кулак, богач и несторонник хлебной монополии не останется безнаказанным, и его найдет и покарает железная рука пролетарских диктаторов. Ленин объявляет величайшим преступлением удержание излишков хлеба и других продовольственных продуктов, преступлением, заслуживающим самой беспощадной кары (36, 342, 390).
Ленин призывает к объединению рабочих, к организации рабочих отрядов, организации голодных из неземледельческих голодных уездов в целях крестового похода за хлебом, крестового похода против спекулянтов. В докладе Совета Народных Комиссаров 5 июля 1918 г. на V Всероссийском съезде Советов рабочих, крестьянских, солдат-
С. 72
ских и красноармейских депутатов Ленин говорил: «Мы должны все организовать, все взять в свои руки, проверять кулаков и спекулянтов на каждом шагу, объявить им беспощадную борьбу и не давать им дышать, проверяя каждый шаг» (36, 502).
Кто же в конце концов эти спекулянты, какое отношение к ним имеют середняки и крестьянская беднота? Доклад Ленина о текущем моменте 27 июня 1918 г. на IV конференции профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов Москвы выше уже приводился. Теперь необходимо прояснить взгляд Ленина на трудового крестьянина, который, по словам вождя мирового пролетариата, превращается в эксплуататора, который хуже разбойника. «Теперь, – говорил Ленин, – положение такое, что всякий крестьянин, называющий себя, может быть, трудовым крестьянином – это слово некоторые очень любят, – но если вы будете называть трудовым крестьянином того, кто сотни пудов хлеба собрал своим трудом и даже без всякого наемного труда, а теперь видит, что, может быть, если он будет держать эти сотни пудов, то он может продать их не по 6 рублей, а продаст спекулянтам или продаст измученному, истерзанному голодом городскому рабочему, который пришел с голодной семьей, который даст 200 рублей за пуд, – такой крестьянин, который прячет сотни пудов, который выдерживает их, чтобы повысить цену и получить даже по 100 рублей за пуд, превращается в эксплуататора – хуже разбойника» (36, 447). Так Ленин превращает трудового крестьянина, не применяющего наемной рабочей силы, в эксплуататора, в разбойника. Но это относится по смыслу и к бедному крестьянству, не говоря о середняках. Практически все крестьянство, не желающее отдавать бесплатно государству выращенный тяжким трудом хлеб, объявляется эксплуататорским, врагом Советской власти. Кто же тогда составляет социальную базу, опору «пролетарской» диктатуры, если крупная буржуазия, интеллигенция, середняки и даже не использующие наемных работников крестьяне являются врагами Советского государства? Чего стоят лозунги большевиков о теснейшем союзе пролетариата с беднейшим крестьянством? Ведь вся обстановка товарного хозяйства делает любого крестьянина торгашем. А с крестьянином-собственником, мелким хозяйчиком большевики призывали вести борьбу.
Ведь Ленин многократно писал, что пока остается возможность торговать хлебом и спекулировать на голоде, крестьянин (Ленин вообще говорит обо всем крестьянстве) остается полутружеником, полуспекулянтом (39, 28). Это положение, высказанное в статье «Великий почин», Ленин повторяет в речи на I Всероссийском совещании по партийной работе в деревне 18 ноября 1919г. Правда, он говорит применительно к среднему крестьянину. Только потому, что средний крестьянин производит продовольствия больше, чем ему нужно, и имеет хлебные излишки, он, по словам Ленина, становится эксплуататором
С. 73
голодного рабочего. Снимается ли при этом вопрос о неизбежных расходах крестьянина на сельскохозяйственный инвентарь и т. п.? Но Ленин там же заключает, что крестьяне, не понимающие, что свободная торговля хлебом есть государственное преступление, – враги Советского государства.
При этом Ленин утверждал, что «каждый крестьянин, который видел со стороны власти до сих пор только угнетение и грабежи, видит теперь у власти правительство бедняков, правительство, которое выбирается им самим» (36, 86). Что это? Неприкрытая демагогия? Или это особый стиль лжи? Где это у большевиков было правительство бедняков, правительство, избираемое крестьянами?
Были обманутые, те, кто был увлечен большевистским лозунгом «Грабь награбленное». Без тени смущения Ленин говорил в речи перед агитаторами, посылаемыми в провинцию 23 января (5 февраля) 1918 г.: «Прав был старик- большевик, объяснивший казаку, в чем большевизм.
На вопрос казака: а правда ли, что вы, большевики, грабите? – старик ответил: да, мы грабим награбленное» (35, 327). Грабь награбленное – в этом и была суть большевизма. И это не оговорка, а все направление большевизма. В заключительном слове по докладу об очередных задачах Советской власти на заседании ВЦИК 29 апреля 1918 г. Ленин говорил: «Попало здесь особенно лозунгу «грабь награбленное», – лозунгу, в котором, как я к нему не присматриваюсь, я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история» (36, 269). Оправдание грабежей, осуществляемых охлосом, люмпенами, на которых опиралась Советская власть, вызывало к ней ненависть со стороны крестьянства и интеллигенции. Сам Ленин писал в письме Н. Осинскому 1 марта 1921 г., что во время беседы с крестьянином Чекуновым Иваном Афанасьевичем (из Владимирской области) тот прямо заявил ему, что крестьяне потеряли доверие к Советской власти. О каком доверии могла идти речь, если даже по словам Ленина «отряды красноармейцев уходят из центра с самыми лучшими стремлениями, но иногда, прибыв на места, они поддаются соблазну грабежа и пьянства» (36,428), т.е. осуществляют террор по отношению к крестьянам. Ленин продолжает в речи на митинге в Сокольническом клубе 21 июня 1918 г., что причиной этого является четырехлетняя война, которая, на долгое время посадив в окопы людей, заставила их, озверевших, избивать друг друга. Ленин «утешает» тем, что это озверение наблюдается во всех странах, «успокаивает» словами, что должны пройти годы, прежде чем люди перестанут быть зверями и примут вновь человеческий облик. Конечно, во многом была виновата мировая бойня. Но еще большее значение имела гражданская война, поставившая по разные стороны баррикады брата против брата, сына против отца, отца против сына и т.д. Именно непримиримая классовая борьба и классовая ненависть приводили к озверению и кровавым бе-
С. 74
зумствам не только во время гражданской войны, но и в течение многих лет после нее в лагерях ГУЛАГа, застенках НКВД, КГБ и т.д. Именно гражданская война, развязанная со всей беспощадностью в 1918 г. против крестьянства, гражданская война против большинства населения, едва-едва прикрытая лозунгом «непримиримой классовой борьбы», была одной из причин восстания левых эсеров и повсеместных крестьянских восстаний после окончания гражданской войны в конце 1920 г. Тоталитарный режим Советов привел к тому, что вся страна оказалась охваченной крестьянскими бунтами, направленными против тоталитарного строя. Встал вопрос о самом существовании большевистской диктатуры. В этих условиях на крестьянские массы, да и на пролетариат, с новой силой обрушились массовый террор и репрессии, хорошо описанные С.П. Мельгуновым в книге «Красный террор в России» и во многих других работах.
Не наша задача приводить эти страшные факты, характеризующие большевистский тоталитарный режим. Наша задача в том, чтобы показать на основе документальных данных роль организатора этого террора – Владимира Ильича Ленина.
Итак, после октября 1917г. массовый террор обрушился на буржуазию, духовенство, офицерство, интеллигенцию и большую часть крестьянства. Кто же цементировал партийную диктатуру, которая выступала от имени пролетариата, от имени «пролетарской диктатуры»? Может быть рабочие? Проследим высказывания Ленина по этому вопросу.
Конечно, по программе большевиков октябрьский переворот и совершался во имя интересов широких пролетарских масс, авангарда всех «эксплуатируемых». Было уже написано о том, что класс, неспособный выработать самостоятельную собственную идеологию, не может быть руководителем других социальных сил. Но был ли это вообще весь класс или какая-то его незначительная часть? Ответ на этот вопрос мы находим в работах Ленина.
Поскольку рабочий класс есть, по словам Ленина, главная движущая сила переворота, большевики выделили его из остальной массы «трудящихся» и наделили рабочих многими формальными привилегиями. На IX съезде РКП(б) в докладе Центрального Комитета 29 марта 1920 г. Ленин откровенно заявил: «...Рабочий класс по Конституции имеет больше прав, чем крестьянство, а эксплуататоры не имеют никаких прав, – этим было записано то, что мы господство своего класса осуществили, чем мы связали с собою трудящихся всех слоев и мелких групп» (40, 251). И тут же Ленин отмечал, что Конституция зафиксировала на бумаге ликвидацию капиталистической и помещичьей собственности. Но если это так, то, согласно теории большевизма, эксплуататоров больше нет и незачем лишать бывших частных собственников каких-либо, и тем более всех, прав. Ведь это вело к раз-
С. 75
жиганию социальной гражданской войны. К чему было наделять рабочих большими правами, чем крестьян? Естественно, что это никак не могло связать с собою трудящихся всех слоев и мелких групп, о чем говорил Ленин, а, наоборот, разжигало между ними различные конфликты. На VIII съезде РКП(б) в докладе о партийной программе 19 марта 1919г. Ленин также подчеркивал, что Конституция России признала преимущество пролетариата над крестьянством и лишала избирательных прав «эксплуататоров». В проекте программы, напечатанном как черновой набросок проекта программы РКП 23 февраля 1919г. в газете «Петроградская правда», Ленин также отмечал, что советская организация государства предоставляет некоторые фактические преимущества городскому промышленному пролетариату.
В статье «Успехи и трудности Советской власти», написанной 17 апреля 1919 г., Ленин отмечал, что «социалистическую революцию нельзя осуществить без рабочего класса; ее нельзя совершить, если в рабочем классе не накоплено столько сил, чтобы руководить десятками миллионов забитых капитализмом, измученных, неграмотных и распыленных деревенских людей. А руководить ими могут только передовые рабочие» (38, 67). Значит, руководить крестьянством может не весь рабочий класс, а только его передовая часть, передовые рабочие. Обратим внимание на это важное признание Ленина. Не весь рабочий класс, а его явное меньшинство призвано руководить десятками миллионов крестьян и других социальных слоев. При этом, как писал Ленин в статье «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата» (написанной 16 декабря 1919 г.), пролетариат сначала должен низвергнуть буржуазию, завоевать государственную власть и использовать ее, т.е. «пролетарскую» диктатуру, как орудие своего класса в целях приобретения сочувствия большинства трудящихся.
Что же такое этот пролетариат, которому, согласно марксизму-ленинизму, надлежит совершить социалистическую революцию и возглавить общественный процесс, присоединяя к себе всех остальных трудящихся и руководя ими. В докладе «Новая экономическая политика и задачи политпросветов» на II Всероссийском съезде политпросветов 17 октября 1921 г. Ленин дает следующее определение: «Пролетариатом называется класс, занятый производством материальных ценностей в предприятиях крупной капиталистической промышленности. Поскольку разрушена крупная капиталистическая промышленность, поскольку фабрики и заводы стали, пролетариат исчез. Он иногда формально числился, но он не был связан экономическими корнями» (44, 161). Других определений понятия «пролетариат» у Ленина мы не встречаем. Но то, которое только что было приведено, ничего не проясняет, ни о чем не говорит. Если пролетариат исчез, как утверждает Ленин, в связи с разрушением крупной промышленности, поскольку он числился только формально и не имел никаких эконо-
С. 76
мических корней, то к чему же говорить о диктатуре «пролетариата», того социального слоя, который прекратил свое существование? Трудно представить что-либо более непонятное и алогичное в обществоведении.
Не потому ли Ленин все время говорит о руководящей роли рабочего класса, что он на деле сводит эту «руководящую» роль к власти большевиков? В работе «Удержат ли большевики государственную власть?», написанной в канун октябрьского переворота, Ленин говорил достаточно откровенно: «Бояться, что власть большевиков, то есть власть пролетариата, которому обеспечена беззаветная поддержка беднейшего крестьянства, «сметут» господа капиталисты!» (34, 330). Фактически здесь Ленин отождествляет власть большевиков с властью пролетариата, т.е. власть небольшой части «пролетариата» со всем «пролетариатом». Пройдет немного времени, и Ленин в «Очередных задачах Советской власти» отождествит диктатуру «пролетариата» с единоличной властью, а в «Детской болезни «левизны» в коммунизме» и в других работах (о чем еще впереди) с диктатурой партии и вождей.
О классовых целях пролетариата Ленин писал в статье «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата». «А каковые классовые цели пролетариата? – писал Ленин, –
Подавление сопротивления буржуазии.
Нейтрализация крестьянства, а по возможности привлечение его – во всяком случае большинства его трудящихся, неэксплуатирующей части – на свою сторону.
Организация крупного машинного производства на экспроприированных у буржуазии фабриках и средствах производства вообще.
Организация социализма на развалинах капитализма» (40, 11).
В проекте тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики (написанном 30 декабря 1921 г.) Ленин отмечал, что пролетариат является классовой основой такого государства, которое совершает переход от капитализма к социализму.
Таким образом, у Ленина мы находим много высказываний о привилегированном положении пролетариата по сравнению с иными трудящимися слоями, связанном якобы с его авангардной ролью; о сведении власти пролетариата к власти большевистской партии; более чем двусмысленное определение понятия «пролетариат»; о классовых целях пролетариата; о пролетарской основе государства переходного периода от капитализма к социализму и другие, относящиеся к той же проблематике. Наконец, в той же работе «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата» Ленин писал, что «диктатура пролетариата есть классовая борьба пролетариата при помощи такого орудия, как государственная власть, классовая борьба, одной из задач ко-
С. 77
торой является... демонстрирование непролетарским трудящимся слоям, что им выгоднее быть за диктатуру пролетариата, чем за диктатуру буржуазии, и что ничего третьего быть не может» (40, 18). Теперь уже речь идет о том, что непролетарские трудящиеся слои сами заинтересованы в поддержке «пролетарской» диктатуры.
Это положение дополняется утверждением Ленина в тезисах доклада о тактике РКП на III конгрессе Коммунистического Интернационала 13 июня 1921 г. о наличии в Советской России только двух классов: пролетариата и мелкого крестьянства. Б связи с особой важностью приводим это утверждение полностью. «Внутреннее политическое положение Советской России, – писал Ленин, – определяется тем, что здесь мы видим в первый раз во всемирной истории существование, в течение целого ряда лет, только двух классов: пролетариата, который воспитан десятилетиями очень молодой, но все же современной крупной машинной промышленностью, и мелкого крестьянства, составляющего огромное большинство населения» (44, 5).
Приведенная ленинская цитата противоречит всем его предыдущим высказываниям. В самом деле, если соотношение классовых сил в Советской России таково, что в ней есть только два класса: пролетариат и мелкое крестьянство, то к чему же тогда диктатура «пролетариата»?! Нет буржуазии – нет и ее сопротивления и не надо ее подавлять. Нет середняка, и отпадает задача его нейтрализации. Все в вышеприведенном высказывании Ленина смещено. Но остается одна подспудная мысль. Дело вовсе не в соотношении классовых сил в Советской России, а в том, что власть осуществляет не пролетариат, а верхушка большевистской партии, не устающая говорить от его имени. Есть и еще одна важная ленинская мысль. Руководить крестьянством может не весь рабочий класс, а только его передовая часть, сознательные рабочие. Об этом Ленин говорит много и настойчиво. Говорит так потому, что фактически не доверяет рабочему классу, не видит на деле в нем социальной опоры, хотя об этом у него и у его последователей предостаточно высказываний.
Помимо уже приведенного высказывания Ленина из статьи «Успехи и трудности Советской России» о том, что руководить десятками миллионов деревенских людей могут только передовые рабочие, можно сослаться на множество положений того же ряда. В тезисах по текущему моменту (26 мая 1918 г.) Ленин писал: «...В отряды действующей (против кулаков и пр.) армии включить от '/•; ДО '/2 (^в каждый отряд) рабочих голодающих губерний и беднейших крестьян оттуда же...
...Ввести круговую поруку всего отряда, например, угрозу расстрела десятого, – за каждый случай грабежа» (36, 374–375). Оказывается по отношению к рабочим возможно применение самых крутых мер, в том числе и расстрела. 20 июня 1918 г. в речи на рабочих собраниях Москвы «О продовольственных отрядах» Ленин признавал, что имели
С. 78
место случаи, когда в продовольственные отряды проникали слабые духом, нестойкие рабочие, которых кулаки подкупали самогонкой. И Ленин предлагает следующую меру, чтобы избежать подобного зла. «О каждом рабочем, едущем с отрядом, необходимо иметь точные сведения о его прошлом. Необходимо справляться в заводском комитете, в профессиональном союзе, а также и в партийных ячейках – что представляет из себя человек, которому рабочий класс доверяет такое важное дело» (36, 425). Иными словами, на каждого рабочего следует заводить специальную анкету, возможно ставшую по почину Ленина образцом тех анкет, которые заполнялись гражданами бывшего СССР при приеме в вузы, на работу и т.д. для отделов кадров. Ясно одно: требование точных сведений о рабочих, направляемых с продотрядами в деревню, вплоть до характеристик в партийных ячейках, свидетельство того, что Ленин не доверял рабочим в целом. О какой же их руководящей роли по отношению к крестьянству могла идти речь? Ничего, кроме демагогии, здесь не было.
Ленин четко отличал передовых, сознательных рабочих от широких рабочих масс. Перед ним маячил призрак того, что не сразу широкая рабочая масса поймет, что Россия стоит перед катастрофой. Он откровенно говорил об этом в речи на II Всероссийском съезде комиссаров труда 22 мая 1918 г. Он здесь призывал рабочих к крестовому походу против дезорганизации и против укрывания хлеба, к крестовому походу, чтобы трудовая дисциплина распространилась по всей стране. Речь шла о трудовой дисциплине широких рабочих масс, которые дезорганизовывали производство. И с нотами отчаяния Ленин говорил: «Мы можем рассчитывать только на сознательных рабочих; остальная масса, буржуазия и мелкие хозяйчики, против нас, они не верят в новый порядок, они ловят всякий случай обострения народной нужды» (36, 369). Значит, рассчитывать можно только на небольшой слой сознательных рабочих, ибо основная масса рабочих вместе с буржуазией и мелкими хозяйчиками против Советской власти, не доверяют ей. И с горечью Ленин добавляет: «...Мы знаем, как невелики в России слои передовых и сознательных рабочих» (там же). На кого же опиралась Советская власть, какие слои населения России были ее социальной опорой, если эту власть не поддерживало большинство интеллигенции, крестьянства и рабочего класса? Такой социальной опорой был охлос. Оказывалось, что у рабочего класса, по Ленину, были представители в лице только сознательных рабочих (36, 370).
Более того, в отличие от того, что писалось в труде «Государство и революция», да и в других работах, о поголовном управлении государством, Ленин приходит после октября 1917 г. к противоположному мнению. В докладе о роли и задачах профессиональных союзов на заседании коммунистической фракции II Всероссийского съезда горнорабочих 23 января 1921 г. Ленин говорил: «Разве знает каждый рабо-
С. 79
чий, как управлять государством? Практические люди знают, что это сказки...» (42, 253). За три года государственной практики были разрушены многие ленинские мифы, в том числе и о поголовном управлении государством. Ленин начинает понимать: чтобы научиться управлению, нужны годы, особенно, когда даже неграмотность не ликвидирована. Рабочие, признает Ленин, связанные с крестьянами (а таких было абсолютное большинство), поддаются на непролетарские лозунги. И большевистский фюрер заключал: «Кто управлял из рабочих? Несколько тысяч на всю Россию, и только» (там же). Вот она, социальная база многомиллионной страны. С полным правом можно сказать, что фактически социальной базы строительства «социализма» в России не было – была партийная элита, был охлос.
О том, что многие рабочие не поддерживали Советскую власть, свидетельствовали вспыхивающие то в одном, то в другом регионе страны всеобщие стачки и прямые выступления (Кронштадт, Питер, Астрахань), и Ленин был вынужден в связи с вспыхнувшей всеобщей забастовкой рабочих ряда предприятий Тверской губернии направить около 18 июня 1919 г. письмо в Оргбюро ЦК РКП(б). «В Оргбюро Цека: всеобщая стачка в Твери, затем в Клине, все это создаст архигрозное положение» (54, 416).
Достаточно сказать, что социальная ориентация в гражданской войне определялась не только, а может быть, и не столько принадлежностью к рабочим и крестьянам или имущим социальным слоям. Было в значительной мере общее неприятие большевизма, в том числе и в рабочей среде. Иначе невозможно объяснить восстание ижевско-воткинских рабочих против Советского государства, сформировавших одну из самых боеспособных дивизий Колчака.
Из всего, что было предметом обсуждения, следует, что, по крайней мере, после октября 1917 г. в России не было социальной базы для строительства нового общественного строя. Но Ленин и его соратники упрямо искали выход из сложившегося архигрозного положения. И такой выход был найден. Он заключался в создании и упрочении тоталитарного строя, в опоре только на массовый террор, социальную демагогию и усиление диктатуры большевиков, выдаваемой за диктатуру «пролетариата». Это побудило Ленина продолжить свои изыскания по вопросу о «пролетарской» диктатуре.

Ленин – наследник социалистических утопических идей
Социалистическая теория неизбежно в той или иной мере связана с идеями политическими, идеями государства. И это понятно. Государ ство рассматривалось сторонниками социалистических идей как сред-
С. 80
ство решения насущных задач общественного развития, как средство построения идеального общественного строя. При этом нет принципиальной разницы между утопически-социалистическими системами, берущими свое начало в глубокой древности, между идеями утопических социалистов XVI–XVII вв. и социалистической идеологией марксизма-ленинизма. Всем им присущ утопизм, основанный на категорическом отрицании частной собственности (как причины социального неравенства) и требовании ее замены собственностью социалистической, коммунистической.
Что же такое утопический социализм в наиболее общем его понимании? Утопический социализм – это планы, мечтания и учения о конкретном преобразовании общественного строя на социалистических началах. Идеи утопического социализма и коммунизма уходят в своей истории к традициям древнего мира у иудейских пророков, древних греков и римлян как идеи равенства. С самыми примитивными и неразвитыми формами идеи всеобщего равенства мы сталкиваемся в идеологии народных движений, каким было восстание маздакитов в V в. Идеализацию первобытного строя представляют собой утопические идеи Лао-цзы, Эвгемера, Гесиода, Платона, Ямбула и многих других мыслителей древнейшего и древнего мира.
Первоначальной формой идеи утопического социализма у всех народов была легенда о прошлом «золотом веке», которая в идеализированном виде изображала первобытно-общинный строй и господствующее в нем равенство людей. Большое значение для становления утопического социализма имело учение раннего христианства, проповедовавшего общечеловеческое равенство и братство людей, идеалы общинного патриархального коммунизма в быту.
В коммунистических утопиях Мора, а затем и Кампанеллы, утопический социализм продвинулся от идеи общественного потребления к идее общественной собственности и организации хозяйственной жизни как единого целого и признанию важнейшей роли государства в утверждении основ разумного общественного строя. И Мор, и Кампанелла первопричину всех социальных бедствий видели в частной собственности. Утопический коммунизм Мелье обосновывал необходимость революционного свержения старого строя, создания коммунистического общества на основах разума и отвечающего естественному праву людей на свободу и жизненные блага. Иные модификации утопического коммунизма содержались в проектах Морелли и Мабли, а еще ранее – в трактате Дж. Уинстэнли.
Особую роль в развитии утопического коммунизма сыграли движения в период Великой французской революции XVIII в. и особенно движение Г. Бабефа, выработавшего специальную программу «Заговора во имя равенства». Это была программа совершения коммунистической революции, обосновывающая необходимость революционной
С. 81
диктатуры по примеру якобинцев. Бабувизм проповедовал полную уравнительность, казарменный коммунизм и всеобщий аскетизм.
Следующий этап в развитии идей утопического социализма составили воззрения Сен-Симона, Фурье и Оуэна, создавших новое направление критически-утопического социализма, подвергших острой критике анархию капиталистического производства и сконструировавших проекты будущих социальных систем без жесткой привязанности их к проблеме ликвидации частной собственности. Они выдвинули социалистический принцип распределения по способностям и рассматривали будущий строй как строй изобилия, обеспечивающий удовлетворение человеческих потребностей.
Понятие «утопия» стало нарицательным со времени опубликования книги Т. Мора. Оно стало применяться для обозначения различных описаний вымышленной страны, призванной служить примером общественного строя, а также в расширенном смысле всех трактатов, содержащих нереальные планы социальных преобразований, в частности, посредством уничтожения частной собственности и создания «идеального» общественного строя на основе коммунистической собственности (или ограничения частной).
Утопический социализм и коммунизм как одна из своеобразных форм общественного сознания воплощали в себе такие характерные черты, как осмысливание социального идеала, критику существующего строя, а также попытки предвосхитить будущие общества. Этот утопический социализм был важным и своеобразным течением мировой общественной мысли, сопряженным с проблемами государства.
Маркс и Энгельс много внимания уделяли социалистическим идеям, которые они именовали, и не без основания, утопическими. В ранних их произведениях отражены социальные и политические планы социалистов-утопистов и им посвящено немало работ малого и большого объема. Они, безусловно, хорошо знали трактаты своих предшественников. В отличие от них в работах Ленина нет свидетельств о знании им сочинений утопистов-социалистов. Создается впечатление, что он знал о них только со слов Маркса и Энгельса или иных вторых рук. В самом деле: знал ли Ленин своих предшественников, предшественников марксизма по социалистической теории? Ответить на этот вопрос положительно значит по меньшей мере домысливать то, на что нельзя дать утвердительного ответа. Во всяком случае, ни в работах Ленина, ни в его письмах мы не находим специальных высказываний вождя большевизма об утопических социалистах. Ни одно из крупных имен социалистов-утопистов XVI–XVIII вв. не мелькает в его сочинениях. Нет анализа трудов Мора, Кампанеллы, Уинстэнли, Мабли, Морелли, Бабефа и др. Как правило, нет даже упоминания их имен. Но если он и не знал их сочинений, то, несомненно, должен был знать об их существовании, хотя бы из произведений властителей своих дум –
С. 82
Маркса и Энгельса. Он, бесспорно, хорошо проштудировал «Манифест Коммунистической партии», «Анти-Дюринг», «Развитие социализма от утопии к науке» и др. Как бы там ни было, многие государственно-правовые мотивы знаменитых утопистов-социалистов, отмеченные Марксом и Энгельсом, совпадают с аналогичными взглядами Ленина. Конечно, он не ученик Мора, Кампанеллы, Бабефа. Но мы с полным правом можем назвать Ленина наследником их политических и правовых идеалов. И это прежде всего потому, что сам социализм как идеология неизбежно рождал соответствующие государственно-правовые идеи, как бы непосредственно вытекающие из него. Повторяем, ничто не свидетельствует о том, что Ленин хорошо знал, если вообще знал, домарксовые сочинения утопических социалистов, мечтателей прошлого и настоящего. Это касается прежде всего их отношения к государству, к политическому устройству социалистического общества. Как мы увидим, из идей Мора, Кампанеллы и других вытекали идеи автократического строя. Ленин нигде ничего не говорит о многих утопистах-социалистах (скажем уже теперь определенно, что вся социалистическая доктрина прошлого и особенно большевистского социализма есть утопия), об их воззрениях на государство. И тем более бросается в глаза связь их политико-правовых идей. Это говорит только об одном. Идеи авторитаризма рождались в самой системе социалистических представлений, пока в работах Ленина они не превратились в идеи тоталитарного государства. Вместе с тем следует отметить, что и в идеях социализма Ленин не выступал как теоретик. Здесь он выступал, скорее, как публицист, с навязчиво повторяемыми мыслями своих учителей, не внося в эти мысли нового и свежего.
И все же мы не можем не упомянуть здесь о пренебрежительном отношении Ленина к домарксовой социологии, которую он упрекал в том, что она, как и домарксовая историография, в лучшем случае давала накопление лишь сырых фактов, набранных отрывочно, и изображавшая только отдельные стороны исторического процесса. Ленин зачастую отбрасывал первоисточники и судил о тех или иных мыслителях по личным впечатлениям. В этом отношении характерно свидетельство Н. Валентинова о взглядах Туган-Барановского на неученость Ленина. «Я не буду, – говорил Туган-Барановский, – касаться Ленина как политика и организатора партии. Возможно, что здесь он весьма на своем месте. Но экономист, теоретик, исследователь – он ничтожный. Он вызубрил Маркса и хорошо знает только земские переписи. Больше ничего. Он прочитал Сисмонди и об этом писал, но уверяю Вас, он не знает как следует ни Прудона, ни Сен-Симона, ни Фурье, ни французских утопистов. История развития экономической науки ему почти неизвестна...»
Отзывы Булгакова были не менее резки:
С. 83
«Ленин нечестно мыслит. Он загородился броней ортодоксального марксизма и не желает видеть, что вне этой загородки находится множество вопросов, на которые марксизм не в силах дать ответ. Ленин их отпихивает ногой. Его полемика с моей книгой «Капитализм и земледелие» такова, что уничтожила у меня дотла всякое желание ему отвечать. Разве можно спорить с человеком, применяющим при обсуждении экономических вопросов приемы гоголевского Ноздрева» (Валентинов Н.О Ленине. Телекс. Нью-Йорк, 1991. С. 73–74).
Но, повторяем, то, что мы считаем Ленина наследником и продолжателем утопического социализма, имеет под собой определенную почву. Это то общее, что присуще всем социалистическим теориям, отвергающим частную собственность и возлагающим на государство задачу осчастливливания человечества. Для утопического социализма (а мы считаем утопическим не только то, что таковым представлялось Марксу, Энгельсу и их последователям, но и вообще все без исключения социалистические теории прошлого, особенно основанные на марксизме-ленинизме) характерно негативное отношение к личности, к индивиду. В социалистической доктрине личность – это песчинка, подчиненная во всем коллективу, общине, власти, которая носит тотальный характер. Эта власть предписывает поведение человеку во всех сферах жизнедеятельности, регламентирует все и вся, не оставляя личности места для инициативы и какой-либо свободы. И это особенно связано с государством в социалистической теории, государством, которое налагает узду на деятельность индивида. Отсутствие частной собственности – это базис несвободы, подавления человека, и в этом корень антигуманизма и тоталитаризма, присущих коммунистическим системам.
У Ленина крайне мало высказываний об утопическом социализме. Суть их сводится к упрекам, что утопический социализм не мог указать действительного выхода, не мог разъяснить сущности наемного труда при капитализме, открыть законы его развития, не мог найти социальную силу, способную стать творцом нового общественного строя. «...Первоначальный социализм, – писал Ленин в работе «Три источника и три составных части марксизма» (март 1913 г.), – был утопическим социализмом. Он критиковал капиталистическое общество, осуждал, проклинал его, мечтал об уничтожении его, фантазировал о лучшем строе, убеждал богатых в безнравственности эксплуатации» (23, 46). Но примерно то же самое делал и Ленин. В 1894 г. в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» Ленин так определяет признак, без которого вообще нет социализма: «...Социализмом называется протест и борьба против эксплуатации трудящихся, борьба, направленная на совершенное уничтожение этой эксплуатации...» (1, 281). Главный упрек Ленина в адрес утопического социализма в
С. 84
том, что он в целом не понимал исторической миссии пролетариата и его борьбы против капиталистического строя.
Основоположники марксизма рождение идей социализма, как правило, связывали с первыми буржуазными революциями, видя именно в этих идеях отражение устремлений «предпролетариата», не объясняя ясно, что такое предпролетариат.
В упомянутой работе «Три источника и три составных части марксизма» Ленин писал: «Когда было свергнуто крепостничество и на свет божий явилось «свободное» капиталистическое общество, – сразу обнаружилось, что эта свобода означает новую систему угнетения и эксплуатации трудящихся. Различные социалистические учения немедленно стали возникать, как отражение этого гнета и протест против него» (23,46). Маркс, Энгельс, Ленин и их последователи видели в утопическом социализме объективно-исторически обусловленную и необходимую теоретическую форму разрешения проблем, возникающих в связи с развитием капитализма. Но с этой точки зрения социалистическая идея, либо критикующая капитализм, либо его отрицающая вообще, не могла возникнуть раньше самого вызревания буржуазных отношений. Но куда же тогда отнести утопический социализм Мора, Кампанеллы и многих других?
Любая утопия обещает людям ликвидацию социальных бед, уничтожение социальных противоречий, и каждая утопия предполагает, что она знает истинно исцеляющее средство от его недугов. Это средство видится утопии универсальным, ведущим к благой жизни, миру, всеобщей гармонии. Именно потому утопии представляют собой мечту о наилучшем устройстве общества и государства, но вместе с тем каждая утопия упрощает жизненные проблемы, полагая, что в соответствии с найденным средством можно построить разумное общество, освободив его от всех противоречий.
Бесспорно, в социализме были здоровые элементы и их надо отличать от тех фантазий, которые гибельны для общества и государства. К здоровым элементам относились идеи устранения бросающегося в глаза крайнего неравенства, идеи гуманизма, демократии, перешедшие к социализму, в частности, от христианства. Но все остальное – отрицание всей старой политической культуры, провозглашение идеи диктатуры пролетариата, террористические меры осуществления экономического и политического равенства – все это марксо-энгельсовские и особенно ленинские утопические фантазии и мечтания, облеченные в наукообразную форму. Все это вымыслы, пагубные для народа и государства, вымыслы для осуществления социальных экспериментов. Социалистическая идея диктатуры «пролетариата» означала на деле уничтожение многих фундаментальных ценностей, таких как права и свободы, достоинство человеческой личности, означала непрерывную
С. 85
борьбу людей, осуществивших раздел и передел имущества, но не могущих избавиться от голода и нищеты.
Ленин искал спасения в тщательно обосновываемых иллюзиях, причем обосновываемых догматически и с вырыванием, выдергиванием цитат. Но одно ясно: утопия государства Ленина имела удивительное сходство с утопиями XVI–XVIII вв. Важнейшим качеством большевистского лидера была фанатическая вера в коммунистическую утопию. Во имя осуществления этой утопии Ленин и обосновывал идеи диктатуры «пролетариата» как средства реализации его экономических и политических планов.
Если по отношению к социалистической доктрине Маркса и Энгельса можно, по предложению Антонио Лабриолы и Эдуарда Бернштейна, применить термин «критический» социализм, то по отношению к социалистическим идеям Ленина более верным является прилагательное «воинствующий». Именно воинствующий, ибо средства его осуществления Ленин видел в нетерпимости, в инквизиционном насилии, массовых расправах и терроре. Да и цели были воинствующие – создать общество, в котором будет отсутствовать любой вид свободы: свобода совести, свобода мысли, свобода слова, убеждений, печати и т.д., где люди будут превращены в автоматы, действующие во всем по приказу «социалистического» государства. Это никакой не научный, а именно воинствующий социализм с ленинским воинствующим учением о диктатуре «пролетариата». Поэтому-то начало краха коммунистической идеологии – хотя и не конец социализма вообще, но уже начало конца коммунистической, большевистской утопии.
Ленин и большевизм всю мировую, да и национальную культуру свели к коммунистической утопии, обкорнав ее принципами классовости и партийности. Ленинизм извратил мировую и российскую мысль, загнав ее в темницы, которые объявлены «объективным», а затем и «субъективным идеализмом», «религиозным мракобесием» и т.п. Из всей мировой культуры большевизм взял себе только революционную коммунистическую утопию и только то, что соответствует не общечеловеческим интересам, а интересам «пролетариата».
Маркс и Энгельс в конце 70-х – начале 80-х годов прошлого века высказали мысль об исключительных условиях развития России и представили дело таким образом, что эта страна является авангардом революционного движения в Европе. В предисловии ко второму русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» они записали: «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе» (МЭС, 19, 305). В эту мысль, которая выдавала желаемое за действительное, раз и навсегда фанатически уверовал Ленин, возложив свои надежды на русский пролетариат и установление им диктатуры во имя спасения России и всего человечества.
С. 86
В работе «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс подробно изложил свои взгляды на историю формирования социалистической мысли как отражение самостоятельных движений того класса, который был более или менее развитым предшественником современного ему пролетариата. Он писал: «...При каждом крупном буржуазном движении вспыхивали самостоятельные движения того класса, который был более или менее развитым предшественником современного пролетариата. Таково было движение анабаптистов и Томаса Мюнцера во время Реформации и Крестьянской войны в Германии, левеллеров – во время Великой английской революции, Бабёфа – во время Великой французской революции. Эти революционные вооруженные выступления еще не созревшего класса сопровождались соответствующими теоретическими выступлениями: таковы в XVI и XVII веках утопические изображения идеального общественного строя (Энгельс имеет в виду Мора и Кампанеллу. – Э.Р.), а в XVIII в. – уже прямо коммунистические теории (Морелли и Мабли). Требование равенства не ограничивались уже областью политических прав, а распространялось на общественное положение каждой отдельной личности; доказывалась необходимость уничтожения не только классовых привилегий, но и самих классовых различий. Аскетически суровый спартанский коммунизм, запрещавший всякое наслаждение жизнью, был первой формой проявления нового учения» (МЭС, 19, 191).
Энгельс подчеркивал, что по своей теоретической форме утопический социализм вначале был лишь дальнейшим развитием тех принципов, которые были выдвинуты великими французскими просветителями XVIII в. Социализм, как всякая новая теория, должен был исходить из накопленного до него идейного материала, хотя, говорит Энгельс, его корни лежали глубоко в материальных экономических фактах. Он также подчеркивал, что новые социальные системы заранее обречены на то, чтобы оставаться утопиями, и чем более подробно они разрабатывались, тем дальше уносились они в область чистой фантазии. Энгельс смешивает в одно таких утопистов, как Мор, Кампанелла, Мабли, с теми, кого он зовет великими утопистами: Сен-Симоном, Фурье и др. Да, они тоже считали частную собственность причиной всех социальных несправедливостей. Но в отличие от многих своих предшественников, учитывая опыт кровавой французской, да и английской революции, они отвергли идею уничтожения частной собственности как таковой, отвергли идею революции, полагая единственным нормальным путем дальнейшего общественного развития эволюцию и реформаторство. Поскольку они не считали возможным и необходимым ликвидацию частной собственности, полагая, что следует ограничиться эгалитаризмом, их вообще невозможно называть правоверными продолжателями коммунистически-утопических систем, хотя они и были близки к этому.
С. 87
Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» приводят различные виды социалистических доктрин: феодальный социализм, мелкобуржуазный социализм, немецкий, или «истинный», социализм, консервативный, или буржуазный социализм, и критически-утопический социализм и коммунизм. Как и во всем, при анализе общественных идей и общественных движений у них один и тот же критерий – классовые позиции авторов названных разновидностей утопического социализма, хотя порой примешивается и национальный принцип (немецкий, или «истинный», социализм). Проблема частной собственности при характеристике утопически-социалистических доктрин как бы сдвигается, что видно из признания Сен-Симона, Фурье и других – великими утопистами социалистического и коммунистического толка. Особое внимание обращают Маркс и Энгельс на то, что изобретатели социалистических систем в лице Сен-Симона, Фурье и Оуэна не видели в пролетариате силы, способной преобразовать общественный строй, хотя и защищают главным образом интересы рабочего класса. В этом Маркс и Энгельс видят главный недостаток утопического социализма и коммунизма. К тому же утописты предпочитали, если не считали единственным, процесс мирного развития общественной жизни и отрицали всякое политическое и, тем более, революционное действие. Еще одним крупным недостатком утопического социализма и коммунизма Маркс и Энгельс считали мнение его идеологов о необходимости улучшить положение всех членов общества (в том числе и тех, кто находился в самых лучших условиях).
На государственно-правовые взгляды социалистов-утопистов Маркс и Энгельс обращают меньше внимания. Им мнилось, что достаточно выявить все экономическое содержание социалистических идей и будет понятно отношение Мора, Кампанеллы, Уинстэнли и других к государству. Энгельс писал, что все прежние формы государства и общества, все традиционные представления, были признаны утопистами неразумными. Лишь с французским Просвещением впервые взошло солнце, наступило царство разума и отныне всякого рода несправедливости, привилегии и угнетение должны уступить место вечной справедливости, вечной истине, равенству, которое вытекает из природы, и неотъемлемым правам человека. Но, фиксировал Энгельс, на деле «равенство свелось к гражданскому равенству перед законом, а одним из самых существенных прав человека провозглашена была... буржуазная собственность. Государство разума... оказалось и могло оказаться на практике только буржуазной демократической республикой» (МЭС, 19, 190).
Сама критическая направленность утопического социализма и коммунизма, обращенная против тогдашних язв капиталистического общества, стремление изменить к лучшему общественный строй были близки Марксу и Энгельсу. Несомненные позитивные качества соци-
С. 88
алистической, хотя и утопической, мысли были унаследованы коммунистическим учением Маркса и Энгельса, а через них использованы Лениным. Для последнего имела особое значение конструктивная критика капиталистического строя в целом, буржуазного демократизма и буржуазной революции. Она объединяла основоположников марксистской социалистической мысли и Ленина со всеми социалистами, к каким бы разновидностям они ни относились, хотя, как отмечалось, различия между ними порой были значительными. Ведь характерно, что ни Сен-Симон, ни Фурье, чьи взгляды Ленин в «Трех источниках и трех составных частях марксизма» рассматривал как источник марксизма в идейной сфере, не были сторонниками ликвидации частной собственности.
Конечно, между социалистическими идеями домарксового периода и марксистским социализмом немало различий не только с точки зрения выбора путей и средств создания идеального общества. Много и других различий, в частности, в отношении к религии. Для домарк-совых утопических социалистов религиозность и вера в Бога в обществе будущего выступает как гарант социальной гармонии, как своего рода нравственное скрепление. Кампанелла, например, писал, что человек всецело должен быть предан религии и почитать всегда своего Творца. Характерны и следующие слова Уинстенли: «Я провозгласил полную республиканскую свободу в соответствии с правилами справедливости, т.е. со словом божьим...». К религиозному авторитету обращались и социалисты XIX века, которые в целом мыслили рационалистически. И среди них даже такой величайший мыслитель утопического социализма, как Сен-Симон. Именно Бота он делал рупором социалистических идей. «Господь сказал: «Люди должны относиться друг к другу как братья». Этот высший принцип содержит в себе все, что есть божественного в христианской религии».
Нельзя не учитывать, что, с точки зрения марксизма-ленинизма, о социализме в широком смысле слова и его политических конструкциях можно говорить как о «социалистических» мечтаниях угнетенных масс, тех мечтаниях народа, которые сопровождали его протест против режима угнетения. Но такой подход практически снимает вопрос о времени возникновения социалистических идей, делает проблему вневременной. Марксизм-ленинизм не ответил фактически на вопрос: кого же считать родоначальником утопического социализма. И все же истинных родоначальников социалистической теории, с точки зрения марксизма, следует искать среди тех мыслителей, которые в эпоху становления капитализма, а точнее, в эпоху первых буржуазных революций, смогли понять ограниченность устанавливаемых и уже установившихся порядков и развить принцип углубления политических революций до коренных перемен в сфере экономических отношений, т.е. сумели отличить политические революции от революций социальных.
С. 89
Многие утописты-социалисты умаляли значение государственно-правовых процедур, политико-юридических институтов, норм. Для них характерно и негативное в целом отношение ко всем прошлым политико-правовым структурам. Своеобразно и понимание ими демократии как такого института, который, обеспечивая зачастую мнимое равенство, нивелирует все общество, подчиняя его всеведущим, вездесущим функциям государства, фундаментом которого является социалистическая собственность на все. Отсюда и идея государства-монополиста, регулирующего все сферы общественной жизни. Эта идея вытекала из содержания социалистической утопии, и она пронизывала политические взгляды Ленина, который довел идеи вездесущей роли государства до идеи тоталитаризма.
Не мало исследователей рассматривает политические идеи Мора, да и ряда других утопических социалистов, как прообраз идеи тоталитарного государства, идеала тоталитаризма. Они постарались разложить по полочкам жизнь в обществе и государстве будущего (Кампа-нелла, Уинстэнли, Кабе, Фурье и др.). Нельзя не учитывать, что марксизм, по словам Ленина, мог возникнуть «как прямое и непосредственное продолжение» предшествовавших ему учений великих представителей не только политической экономии и философии, но и социализма. Но он на деле отошел от идей именно величайших представителей утопического социализма, свернув на путь насильственной революции и «пролетарской» диктатуры.
К проблемам государства и права социалистические предшественники марксизма обращались в целях выяснения, какими должны быть государственно-правовые формы и юридические процедуры, соответствующие строю, основанному на общественной собственности, строю, в котором ликвидировано социальное неравенство. Но они так и не поняли, что из этого строя вытекало еще более глубокое общественное неравенство, государственная эксплуатация, подавление личности, ее прав, свобод и достоинства. В условиях общности имущества все почти без исключения утопические социалисты видели задачи государства в централизованном регулировании производства, распределения и потребления различных материальных благ. Весь механизм государства должен был заниматься регулированием всех сфер жизнедеятельности граждан, вплоть до интимных отношений, заботиться о воспитании и обучении граждан, их здоровья, нравственности и т.д. Идеи коллективной собственности, коллективного труда, отдельных демократических институтов переплетаются у утопистов с авторитаризмом в деятельности должностных лиц и государства в целом, с грубым аскетизмом и пренебрежением к нуждам отдельной личности и созданию условий для ее свободного развития. Но зато утописты-социалисты, как Мор, полагали, что благополучие в ходе людских дел возможно лишь с пол-
С. 90
ным уничтожением частной собственности. По Мору, главная обязанность должностных лиц в «Утопии» состоит в том, чтобы заниматься организацией хозяйственного процесса. При этом в идеальном государстве Мора сохранялось рабство.
Утопические черты в учении Кампанеллы, черты грубой уравнительности и аскетизма, были характерны не только для его времени, но также и для многих направлений современного социализма. Для Кампанеллы характерны жестокие законы. Так, женщина, одевшая туфли на высоком каблуке, чтобы казаться выше, подвергалась смертной казни. В произведении Кампанеллы «Город Солнца» были по-новому поставлены вопросы государства и права. Маркс назвал Кампанеллу одним из первых политических мыслителей, который начал «рассматривать государство человеческими глазами и выводить его естественные законы из разума и опыта, а не из теологии» (МЭС, 1,111). Маркс явно преувеличивает, ибо на деле естественные законы государства выводили из разума и опыта, а не из теологии, многие античные мыслители.
Кампанелла пытается ответить на многие вопросы: об оптимальном способе построения органов государства, о связи центральных учреждений власти с местными органами власти, о наиболее важных функциях государства, о том политическом режиме, который устанавливается в связи с осуществлением общности имущества, о содержании законов. Конечно, нет идентичных ответов у различных утопистов, но и нет существенных различий.
К примеру, в «Городе Солнца» система управления делами государства может быть отнесена к монархически-республиканской. Сам автор этого сочинения – Кампанелла – фактически уклонился от ответа на этот вопрос. Но он сообщил об особенностях государственной организации «Города Солнца», позволяющих судить о содержании его политического строя. Система управления строится жестко по отраслям: военное дело, научная деятельность и воспроизводство населения, обеспечение его питанием, одеждой, а также воспитание. Все заранее расписано. Деятельность жителей «Города Солнца» контролируется правителями. Во главе каждой отрасли стоят правители: Мощь, Мудрость и Любовь. Этим правителям подчинены три начальника, каждый из которых руководит, в свою очередь, тремя должностными лицами. Во главе этой пирамиды стоит верховный правитель – Солнце, или Метафизик, выступающий как глава светской и духовной власти. Должность эта не пожизненная, но и не сменяемая. Метафизик обладает огромной властью – он даже подбирает и определяет имена. Правители не могут быть сменены по воле народа. Остальные должностные лица проходят процедуру избрания. Политический строй «Города Солнца» характеризуется строгим централизмом. Здесь господствует поистине автократический режим, очень напоминающий то, что ныне принято считать тоталитаризмом. Государство вмешивается
С. 91
во все сферы жизнедеятельности соляриев, даже в продолжение их рода. Должностные лица обучают и воспитывают членов общины. Государство вмешивается даже в творчество писателей, предписывая им то, как следует писать свои сочинения. Соляриям предписаны одинаковые жилища, пища и одежда, одинаковые занятия и развлечения, строй взглядов на все и т.д. Во всем превалируют интересы государства, а интересы отдельных лиц подчинены государству, как части – целому. В результате в «Городе Солнца» все регламентировано государством, превращенным в автократию, и этот режим, описанный Кампа-неллой, очень напоминает тоталитарный строй созданного Лениным большевистского государства.
Менее известен утопический социалист периода английской революции XVII столетия Джерард Уинстэнли. В своем главном сочинении «Закон свободы» он изложил программу коммунистического переустройства всех сторон общественной жизни. Основная мысль программы – неравномерность частной собственности, которая, по Уинстэнли, должна быть уничтожена. Органы государства, по его мнению, должны были утратить свой угнетательский характер и заниматься управлением хозяйством, обеспечением дисциплины и воспитанием членов общества. В этом – основная забота государства. Для занятия соответствующих должностей необходим высокий возрастной ценз. Так, общественными контролерами, следящими за работой других должностных лиц, могли быть только те мужчины, которые достигли шестидесятилетнего возраста. В государстве Уинстэнли применяются разные меры наказания. Многие нарушения закона влекут за собой строжайшие репрессии (смертную казнь, исправительные работы, телесные наказания и др.). Эти репрессии применяются к тем, кто попытается восстановить частную собственность, к насильникам, убийцам, тунеядцам. Так, люди, которые называют землю своей, приговариваются к году принудительного труда, и их слова выжигаются у них на лбу. Здесь действует принцип – кто ударит своего соседа, получает от палача удар за удар, утрачивает око за око, зуб за зуб, член за член и жизнь за жизнь. Как и в «Утопии», у Уинстэнли сохраняется рабство, хотя и в смягченном виде. И в этом проекте черты авторитаризма, связанные с коллективной собственностью, проступают достаточно четко и ясно. Это строй жестокий сам по себе.
Сильной стороной утопического социализма Жана Мелье была острая критика существовавшего в то время общественного и политического строя. Так, все стороны общественно-политической жизни Франции XVIII в. были подвергнуты Мелье столь сокрушительной критике, что много лет спустя Вольтер признавался, что он дрожал от ужаса, читая произведение бедного сельского священника. Фактически у Мелье нет описания государства будущего. Но зато у него апология революционных мер против старого строя, достаточно жестокая и
С. 92
бескомпромиссная. Ненависть Мелье к угнетателям народа находит свое выражение в призыве перевешать всех «благородных и сильных мира сего», используя вместо веревок кишки священников. Мелье призывает: «...Ниспровергните повсюду эти троны несправедливости и нечестия, размозжите эти коронованные головы». В его произведении настоящая апология тираноубийц.
В «Кодексе природы» другого известного социалиста-утописта, Морелли, набрасывается «образец законодательства, согласного с намерениями природы». В нем провозглашаются важнейшие основные и иные законы. К трем основным законам, цель которых – ликвидировать в корне пороки и несчастья общества, Морелли относит: установление общественной собственности на все, исключая вещи личного употребления, обеспечение всех работой, превращение всех граждан в должностных лиц (в порядке очередности) и наконец установление обязанности каждого гражданина содействовать общественной пользе соответственно своим силам и дарованиям.
На государство возлагается обязанность регулировать процессы промышленного и сельскохозяйственного производства, потребление граждан, их участие в труде и в общественной жизни, отдых и т.п. Мыслитель подробно регламентирует быт, воспитание граждан, их участие в общественных делах, а также детально описывает структуру общественной организации. Регламентация, как у многих других социалистов-утопистов, носит тотальный характер; государство даже планирует свадьбы, профессиональное обучение детей, устанавливает правила кормления грудных детей разведенными женами, различные формы будничной и праздничной одежды и т.д. Особое внимание уделяет государство духовному оболваниванию граждан, запрещая всякую мораль и любую философию, не соответствующие государственным законам. Ни о какой политической и правовой свободе в «Кодексе природы» нет и речи. Написано, словно во времена советской империи, где все было предписано государством. Морелли отказывается от принципа выборности и заменяет его принципом поочередного замещения должностей. Словом, у мыслителя есть весь тот набор политических процедур, которые вытекают из самой природы социалистического строя и государства-монополиста, завладевшего всеми средствами производства, набор тоталитарных процедур.
Г. Бабеф и его сторонники провозгласили народную революцию, революционную диктатуру трудящихся в качестве необходимых мер для установления коммунизма и в стремлении практически реализовать свою программу. Причину социальных зол Бабеф видел в государстве частной собственности и потому считал необходимым установить общественную собственность.
По Бабефу, в результате восстания народа должно быть создано народное государство, которое устанавливает различные социальные
С. 93
и экономические блага. Вся власть сосредотачивается в переходный период у Национального собрания, представляющего собой временное революционное правительство, осуществляющее диктатуру плебейских масс. Постепенно должна сложиться система республиканских органов. В ней получают политические права только те, кто занят общественно-полезным трудом. Эти лица принимают участие в деятельности народных собраний.
В государстве, планируемом бабувистами, осуществляется из центра жесткое руководство всеми сферами жизнедеятельности республики. Республиканское государство приказными, по преимуществу, методами регулирует экономическую, политическую и правовую жизнь, руководство культурой, бытом, контролирует строгое подчинение законам и всем указаниям верховной администрации. Управление осуществляется жесткими средствами. Все «народное правление» должно быть построено по образцу армейских порядков. Поэтому «народное государство» должно базироваться на началах строгой централизации и единоначалия. Все члены национальной общины подчиняются беспрекословно предписаниям и указаниям верховной администрации, регламентирующей все стороны жизнедеятельности. Даже общественный рацион дается членам коммуны только в округе, в котором они живут. Члены коммуны обязаны присутствовать на устраиваемых в определенное время общественных трапезах, а тех, у кого отсутствуют «гражданские чувства», верховная администрация осуждает на различные принудительные работы. Не случайно А.И. Герцен аттестовал такой строй как «каторжное равенство» Бабефа. При этом коммунистический проект бабувизма носил грубо уравнительный характер. Каждому члену национальной общины предполагалось обеспечить лишь скромный и умеренный достаток. По мысли Бабефа, в коммунистической общине между людьми не должно быть никаких различий, кроме различий пола и возраста. Это был план эгалитарного строя с казарменным коммунизмом.
Для успешного хода революции ее следовало тщательно подготовить. Бабувистами был написан важный программный документ, подготовленный Тайной директорией, – «Акт о восстании», обнародование которого должно было послужить сигналом к началу революции. В «Акте» подробно разработаны конкретные мероприятия, осуществление которых полагалось необходимым для успеха восстания, и были указаны цели восстания. В «Акте о восстании» говорилось: «Солнце сверкает для всех, а земля ничья. Идите же, друзья мои, опрокидывайте, свергайте это общество, которое не желает знать нас. Берите повсюду то, что вам подойдет. Излишек по праву принадлежит тому, у кого ничего нет! И это не все, друзья и братья. Если вашим благородным усилиям противостоят конституционные барьеры, опрокидывайте и барьеры, и конституции. Безжалостно убивайте тиранов, патрициев,
С. 94
золотой миллион, всех безнравственных людей» Но кто такие «безнравственные лица», кто определяет безнравственных людей – об этом «Акт о восстании» умалчивает. Ясно одно: мы имеем дело с документом, в котором провозглашается кровавый террор и грабежи. Именно посредством насильственной революции и установления революционной диктатуры планировалось установление коммунистического строя и реализация программы бабувистов
Таким образом, из самой идеи коммунизма, как видно на примерах, которые были приведены, вырастали идеи насилия, диктатуры и террора, полного подавления прав, свобод и достоинства человеческой личности Может быть, Ленину и не обязательно было знать описанные только что, по необходимости кратко, политико-правовые системы утопических социалистических и коммунистических систем. Достаточно было просто сконструировать строй общественной собственности, строй, уничтожающий частную собственность, чтобы появилась на свет жесткая политическая и правовая структура, режим политического подавления, который в сочетании с монополией государства в области идеологии и беспощадной борьбы с инакомыслием должен был бы с неизбежностью привести к строго автократическому, строго тоталитарному режиму. Хотели того большевики или нет, они объективно, в силу общности главного в программах, оказывались наследниками идей утопического социализма, множа ряды его последователей как в России, так и в других странах
Утопический социализм не только недооценивал демократические институты, как думают многие советские и зарубежные исследователи, но и был просто противоположен им Он опирался (а так и было в бывшей советской империи) на командные, административные способы управления, отстаивал жесткую опеку государства над индивидами, мелочную регламентацию всех сторон человеческой деятельности. И все это основано на признании коммунистической собственности основой идеального общественного и политико-правового строя. Именно в ней заложено отрицание свободы человеческой личности. То, что Маркс полагал грубым, неосмысленным коммунизмом и отмечал его негативное отношение ко всему миру культуры (МЭС, 42,115) и цивилизации, на самом деле было не сущностью грубого казарменного коммунизма, а сущностью коммунизма вообще. Надежда Маркса и Ленина на то, что коммунистическая собственность в новых условиях может быть основой народовластия, республиканских демократических институтов, прав и свобод личности, являлась той же самой социалистической утопией, что и было продемонстрировано как бывшим Советским Союзом, так и теми так называемыми социалистическими государствами, на которые распространялась диктатура Москвы Социальные связи никогда не были так подорваны, как во
С. 95
время официального господства большевистского социализма, при котором действовал принцип: человек человеку – волк.
Ленинский «социализм» проявил себя в сфере государственной жизни в виде господства тоталитарного режима, жестокого деспотизма, массового террора, расстрелов, полного отсутствия действительных свобод. В области права советский и иной социализм того же типа оказался строем беззакония и произвола. И все социалистические жестокости и зверства прикрывались сентиментальными фразами о пролетарском демократизме, словами о свободе, равенстве и братстве.
В отличие от социалистов-утопистов XVI–XIX вв., Ленин и его последователи, эти утописты XX столетия, представляли себе социалистическое общество построенным. Но их интересовала только цель – будущий общественный строй благоденствия. Пути и средства достижения этой цели Ленина мало волновали. Конечно, Ленин не пытался описывать строй будущего и высказывался о нем достаточно абстрактно. Для него главным было разрушение старого общества, выявление средств и путей его уничтожения. И оказалось, что у утопии Ленина поиск методов и средств достижения желаемой цели заслонил саму цель, во имя которой и совершались определенные действия. Но Ленин был тем лицом, у которого утопически-социалистическая мысль сопровождалась революционными идеями. Он, так сказать, представитель революционного направления утопического социализма типа Мелье и Бабефа. Отсюда его беспощадность и жестокость к противникам и инакомыслящим.
Конечно, так же, как каждая общественная теория может быть проанализирована с точки зрения ее утопичности, так и в каждой утопической системе можно обнаружить черты той или иной социальной теории. И в этом смысле об утопическом социализме можно говорить как об определенной системе теоретических взглядов. Но почему же Маркс и Энгельс противопоставляли свои взгляды на будущее взглядам утопических социалистов, своих предшественников? Марксизм расходился с утопическим социализмом главным образом по вопросу о путях и средствах достижения социалистической цели. По мысли Маркса и Энгельса, социалисты-утописты наивно считали, что установление нового общественного строя может произойти без революции и без острой классовой борьбы. Известно, что великие утописты-социалисты XIX века апеллировали к сильным мира сего с предложением осуществить их программу. Так, Сен-Симон взывал сначала к Директории, затем к Наполеону и, наконец, к государственным деятелям, собравшимся на Венский конгресс. Известно, что Оуэн обращался со своим проектом к британским гражданам. Эти и иные мыслители апеллировали к добрым чувствам людей, думая, что они не останутся глухими к голосу разума. Общей тенденцией для предшественников марксизма-ленинизма была тенденция быстрого создания нового
С. 96
общества, по мнению же Маркса и Энгельса, условия для этого еще не созрели. Но то же самое было у Ленина, который думал построить коммунистическое общество за пару десятилетий. И, конечно же, утопических социалистов отличало от марксистов признание последними классовой борьбы, революции и диктатуры «пролетариата» для реализации попыток создать новый общественный строй.
Такие утопические социалисты XIX в., как Сен-Симон, Фурье и Оуэн, связывали победу социализма с распространением просвещения и науки. Французская революция конца XVIII в. и якобинская диктатура убедили их в безрезультатности кровавых столкновений. Поэтому они отрицательно относились к борьбе масс, полагая, что их невежество приведет к еще большим бедствиям. Они верили, что сотрудничество между богатыми и бедными, а не борьба между ними – это путь к осуществлению идеального общественного строя. Они думали о необходимости распространять новое учение, которое создаст гармонию интересов между фабрикантами и рабочими и тем самым сплотит общество в духе солидарности.
Сен-Симон, например, полагал ошибочным применение принципа равенства к политическому устройству и установлению демократии. Он выдвинул лозунг: духовная власть – ученым, светская – собственникам, а народу – право выбора правителей. Но, пожалуй, самое главное – это то, что он не считал, как марксисты, что существуют отношения коренной классовой противоположности между рабочими и капиталистами. Поэтому он исключал революционный путь перехода к социалистическому обществу. Более того, по его мнению, следует добиваться не завоевания политической власти, а кардинального изменения общественного строя. Поскольку в политической власти пролетариата он не видел рычага для социального преобразования. Таким рычагом он считал королевскую власть, которая не связана ни с какой общественной организацией. Мирный путь, по его мнению, распространение христианства, очищенного от различных суеверных обычаев и верований, – вот что необходимо, наряду с общим просвещением, для создания справедливого социального строя.
Аналогично и учение другого выдающегося социалиста-утописта XIX в. – Фурье, считавшего, что примирение труда и капитала обеспечит создание общества гармонии, солидарности, всеобщего счастья. Мыслитель исходил из того, что политическая борьба не нужна, и высказывал безразличное отношение к разным государственным формам. Общественные преобразования он мыслил как результат реформаторской деятельности и отвергал революционный путь развития. Фурье верил, что, ознакомившись с его преобразовательными планами, выдающиеся государственные деятели используют государственную власть для реализации этих планов.
С. 97
Английский социалист-утопист Оуэн полагал, что в социализме в равной мере заинтересованы капиталисты и рабочие, правители и управляющие. Поэтому Оуэн был противником политической борьбы, революции. Он остался в стороне и от чартистского движения, и от борьбы за расширение избирательных прав.
Таким образом, идеи утопических социалистов XIX в., которых основоположники марксизма считали великими социалистами-утопистами XIX в., разительно отличались от соответствующих идей социалистов-утопистов прошлых столетий. Учитывая опыт революций XVII и XVIII вв., Сен-Симон, Фурье и Оуэн создали социалистические утопии, достаточно принципиально отличающиеся от утопий Уинстэнли, Мелье, Морелли, Бабефа и других, и в области учений о государстве и праве они не могут считаться предшественниками Маркса, Энгельса, Ленина. Их предшественники – главным образом те социалисты-утописты, которые свои надежды возлагали на путь насилия, революции и регулирующую во всем роль государства.
С точки зрения марксизма-ленинизма, коммунизм есть отнюдь не осуществление абстрактных принципов разума и справедливости, а якобы закономерный результат исторического развития общества и классовой борьбы пролетариата, объединяющего вокруг себя все трудящиеся массы. По словам Ленина, научный коммунизм является одной из составных частей марксизма. Фактически сам Ленин объявил, что утопический социализм есть один из источников марксизма. Октябрьский переворот в России, подъем освободительного движения в XX в. были восприняты Лениным и его последователями как реальное воплощение бывшей утопии в действительность. В связи с угрозой, притом достаточно реальной, воплощения утопии в действительность важной тенденцией антикоммунизма стала дискриминация социалистической утопии посредством сочинения различного рода антиутопий, предрекавших мрачное будущее человечества. Среди них выделяются работы Оруэлла «Скотный двор» и «1984», в которых в гротескной форме, но достаточно реалистично отображен действительный «социалистический строй».
В труде «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс попытался показать отличие марксистского социализма, который он назвал научным, от утопического социализма. Он видел особенность научного социализма в том, что тот представлял собой отражение в мышлении фактического конфликта между производительными силами и способом производства, «идеальное отражение его в головах прежде всего того класса, который страдает от него непосредственно, – рабочего класса» (МЭС, 19, 211). Социализм, писал Энгельс, стал наукой благодаря открытию материалистического понимания истории и разоблачению тайны капиталистического производства посредством прибавочной стоимости. И суть этого материалистического понима-
С. 98
ния истории Энгельс видел в установлении того, что вся предшествовавшая история, за исключением первобытного общества, была историей классовой борьбы и что борющиеся друг с другом общественные классы в каждый данный момент есть продукт экономических отношений, из которых вырастают политические и правовые учреждения и соответствующие им формы общественного сознания. Энгельс говорил, что для того, чтобы превратить социализм в науку, следовало прежде всего поставить его на реальную почву (МЭС, 19, 201).
Но современный утопический социализм не мог быть поставлен на реальную почву, ибо в нем были заложены внутренние противоречия – идея создания идеального общественного строя при полной ликвидации частной собственности. Мифы марксистско-ленинского социализма – ликвидация частной собственности, классовая борьба и диктатура пролетариата – продолжали оставаться мифами, ничего общего с наукой не имеющими.
В своей знаменитой статье «Возможен ли научный социализм?» Эдуард Бернштейн на поставленный вопрос ответил категорически отрицательно (статья написана на основе лекции, прочитанной Берн-штейном 17 мая 1901 г. в Берлине в студенческом союзе изучения социальных наук). В этой статье Бернштейн ссылается на современных новейших критиков Маркса и на французского социалиста Поля Бруссе, неоднократно упрекавшего Маркса в утопичности и назвавшего Маркса последним великим утопистом (Бернштейн Эдуард. Возможен ли научный социализм?// Свободная мысль. 1992. № 16. С. 96). В отличие от Маркса, Ленина нельзя назвать великим утопистом, ибо вождь большевиков был просто фанатиком фантазии будущего строя, фантазии, основанной на названных мифах и на том, что с его точки зрения должно быть.
Общественная теория, примененная к изучению социального прогресса, по словам Бернштейна, не может обойтись без предположений о возможном будущем развитии. Но такое предвосхищение идеального будущего всегда до известной степени является утопией. Очень хорошо говорит Бернштейн, что «социализм, основанный Марксом и Энгельсом, отличается от систем Оуэна, Сен-Симона и Фурье иной оценкой сил и средств, необходимых для осуществления социалистического общества, и незачем распространяться о том, почему он достиг значительно больших успехов. Однако социализм Маркса как теория не является исключительно наукой познания такого рода сил, он заключает в себе также известную долю изображения, если не самих средств, то все-таки форм и методов их применения. Здесь не место доказывать эту мысль на частных примерах, здесь я могу лишь высказать свое убеждение, что в данном отношении между Марксом и названными его предшественниками разница
С. 99
более в степени, нежели в противоположном миропонимании» (Бернштейн Эдуард. Там же, с. 103).
Социализм как теория и как движение отличается воинственностью и потому имеет в себе немало элементов тенденциозности. И уже одно это не дает ему права считаться наукой. Вообще же, как не может быть либеральной математики, консервативной физики и т.п., не может быть и научного социализма. Тем более это относится к социализму не как теории, а как движению. Тот же Эдуард Бернштейн писал, что он не может допустить и считает абсурдом либеральную, консервативную или социалистическую социальную науку. Никакой «изм» не является наукой. Наконец, цели марксистов, считающих свой социализм наукой, конечные цели большевистского движения были такими же, как и цели, провозглашенные утопическими социалистами. Но средства достижения социализма марксизмом-ленинизмом были иными. Марксизм-ленинизм приписывал пролетариату, как якобы движущей силе общественных изменений и орудию революционного процесса, особую историческую роль в установлении социалистического общества. Но эти надежды на историческую миссию пролетариата, на его власть скорее можно отнести к вере, нежели к науке. Никогда и нигде пролетариат не исполнил той миссии, той задачи, которая ему приписывалась, и нет ни малейших признаков того, что эта социальная группа, все более исчезающая в современном мире, потерявшая почти полностью свой социальный статус, сможет когда-либо в будущем выполнить возложенную на нее марксизмом-ленинизмом задачу (задача эта интерпретировалась как возложенная на пролетариат мифическим объективным законом).
Не наша задача определять, в чем заключалась утопичность воззрений социалистов домарксового периода и в чем состояли фантазии Маркса, Энгельса, Ленина. И марксизм-ленинизм, и утопический социализм – это лишь различные виды той социальной теории, которая является утопической социальной теорией. И Ленин как более поздний сторонник и последователь утопического социализма вполне может быть назван наследником тех утопистов, которые средством преобразования частнособственнического строя в социалистический считали государство-монополиста со всем тем, что вытекало из этого представления.
Утопический социализм Ленина, возлагавший надежды на всеобъемлющую, регулирующую роль государства, исходил из таких основных мифов, как классы, классовая борьба, революционное насилие и диктатура пролетариата. И все это основывалось на целеполагающем мифе утопического социализма – превосходстве социалистической, коммунистической собственности над частной и исторической неизбежности замены частной собственности собственностью коллективной. Ясно и то, что почти всегда, когда Ленин говорил или писал о со-
С. 100
циализме, им владели эмоции. Ничего теоретического в его суждениях об этой социальной утопии не было. Как во взглядах на государство, так и в этой области, он находился во власти сложившихся до него догм и мифов.

Большевизм был наследником марксистской идеологии. Но здесь следует добавить, что большевизм, вся экономическая, социальная и политическая концепция Ленина были крайним выражением марксизма. Ленин в вопросах государства ориентировался на высказывания Маркса и Энгельса, но интерпретировал их в соответствующем духе, духе, приемлемом для большевистского учения о классовой борьбе и диктатуре пролетариата. Его настольными книгами был «Манифест Коммунистической партии» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства», из которых черпались основные идеи о классах, классовой борьбе и государстве.
Прежде всего, основой государственных идей Ленина было положение «Манифеста Коммунистической партии» о том, что история всех существовавших обществ, за исключением первобытно-общинного строя, была историей классовой борьбы. При этом ему импонировало суждение, высказанное в «Манифесте», что всякая классовая борьба есть борьба политическая, то есть борьба за государственную власть (МЭС, 4, 433). Маркс и Энгельс полагали, что политическая, государственная власть в собственном смысле слова представляет собой организованное насилие одного класса для подавления другого класса. Этого взгляда придерживался всю свою жизнь Ленин. Как и его учителя, он считал, что публичная власть только тогда потеряет свой политический характер, когда в процессе исторического развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов.
По Марксу и Энгельсу, классовая борьба неизбежно ведет к завоеванию государственной власти пролетариатом. В нескольких работах Маркс и Энгельс указали, что эта власть представляет собой диктатуру пролетариата. Об этом Маркс и Энгельс говорят в общем несколько раз. Но нигде они не раскрывают содержания этого понятия, не показывают, что собой представляет «пролетарская» диктатура. Ленин же сделал понятие «диктатура пролетариата» основой всех своих идей о государстве. Для него, и это будет показано в дальнейшем, диктатура «пролетариата» есть альфа и омега учения о государстве, и потому он посвятил множество своих работ характеристике основных черт, особенностей и функционированию диктатуры «пролетариата». Догма
С. 101
«пролетарской» диктатуры стала определяющей в политических взглядах Ленина.
В «Манифесте» основоположники марксизма исходили из того, что пролетариат, превращающий себя в господствующий класс, упраздняет силой старые производственные отношения и тем самым уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает вообще классы, а тем самым и «свое собственное господство как класса.
На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (МЭС, 4, 447). В работе «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс писал: «...Упразднение классов предполагает такую высокую степень развития производства, на которой присвоение особым общественным классом средств производства и продуктов, – а с ними и политического господства, монополии образования и духовного руководства, – не только становится излишним, но и является препятствием для экономического, политического и интеллектуального развития. Эта ступень теперь достигнута» (МЭС, 19, 226). Эти положения были хорошо усвоены Лениным, который, исходя из этого, полагал, что время коммунистической революции уже наступило. Положение Энгельса, что высокая ступень развития производства уже достигнута и, следовательно, время коммунистической революции уже наступило, было использовано Лениным для формулирования идеи империализма как кануна социалистической революции.
Ленинские сочинения полны ужасов капитализма, эксплуатации, угнетения, подавления капиталистами и помещиками пролетариев и крестьян. В большевистском образе «врага» выступал буржуа, лавочник, с которым следовало вести борьбу не на жизнь, а на смерть. Чиновники объявлялись служителями плутократии, а интеллигенция – лакеями помещиков и капиталистов. Отсюда следовало, что надо вести непримиримую борьбу со всеми этими «врагами». Но не только и не просто помещики, капиталисты, чиновники, промышленники, купцы, священники, полицейские офицеры – враги пролетариата. Их много больше – они повсюду, во всех областях и уголках. Но главный «враг» – это частный собственник, рождающий кулаков, мироедов, кровопийц.
Одной из догм «Манифеста» было утверждение, что крестьяне представляют собой реакционный класс. Эту догму использовал Ленин, считавший, что поскольку крестьянин, даже мелкий, является собственником, то он относится к «врагам» пролетариата. Во всяком случае, даже мелкий частный собственник вызывал у Ленина недоверие к этому социальному слою и определял его политику по отношению к крестьянству, к его различным слоям после октябрьского переворота. Советская этнография развивала и распространяла идеи Эн-
С. 102
гельса о восхождении людей от дикости и варварства к цивилизации, так что становилось «ясным», что крестьянин, производящий хлеб, выше охотника на различных животных, а рабочий, производящий машины, стоит выше крестьянина. И это тем более, потому что крестьянин – мелкий собственник, а пролетариат лишен всякой собственности. Между тем тотальное недоверие Ленина к крестьянину как мелкому частному собственнику противоречило здравому смыслу и фактически ослабляло ленинское Советское государство. За ним не было ничего иного, кроме веры в утопию «очищенного» мира, где не будет невежественной, пропитанной частнособственническими интересами крестьянской массы, этого ''последнего капиталистического класса». Так было положено Лениным на основе марксистской догмы обоснование новой социалистической дифференциации на пролетариев – людей первого сорта, крестьян – людей второго сорта и, наконец, на всех остальных в лице интеллигенции, чиновников и т.д.
Важной марксистской догмой, связанной с мифом о диктатуре «пролетариата», была догма авторов «Манифеста Коммунистической партии» о постоянно происходящей внутри существующего общества более или менее скрытой гражданской войне до того момента, когда она превращается в открытую революцию. Тогда пролетариат и основывает свое политическое господство посредством насильственного ниспровержения класса капиталистов. Идея классового насилия, замешанного на гражданской войне, оказалась очень близкой Ленину. Не случайно он множество раз заявлял, что гражданская война – неизбежный спутник социалистической революции. Он так и не понял, что гражданская война есть подлинная трагедия народа, не нашедшего менее кровопролитных способов преодоления своих внутренних конфликтов, заплатившего страшную цену за свой кровавый выбор, за мясорубку классовой бойни, классовой гражданской войны. Ленину был дорог лозунг «Манифеста» о ближайшей цели коммунистов, заключающейся в ниспровержении господства буржуазии и завоевании политической власти пролетариатом, который не имеет отечества и лишь завоеванием политического господства поднимается до положения национального класса.
«Манифест Коммунистической партии» – это панегирик политическому господству пролетариата, которое авторы коммунистической программы рассматривали как первый шаг в рабочей революции и как завоевание демократии. И это-то при диктатуре, которая ни по каким параметрам не совместима с демократией. При этом Маркс и Энгельс подчеркивали, что превращение пролетариата в господствующий класс связано с отобранием у буржуазии шаг за шагом всего капитала путем деспотического вмешательства в право собственности или, попросту говоря, грабежа. Необходимо отметить, что не только Ленин множество раз ошибался в своих прогнозах мировой пролетарской ре-
С. 103
волюции. Эти ошибки были заимствованы у авторов «Манифеста», полагавших, что немецкая буржуазная революция представляет собой лишь непосредственный пролог пролетарской революции как в Германии, так и во всей индустриально развитой Европе
Эта пролетарская революция может быть осуществлена, по мнению Маркса и Энгельса, только лишь в результате насилия. «Коммунисты, – писали они, – ...открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией» (МЭС, 4, 459). Иными словами, в 40-х годах прошлого столетия основоположники марксизма считали возможным переход от капитализма к социализму только в результате насильственной пролетарской революции. Этой же идеи, с небольшими исключениями, придерживался В. И. Ленин, абсолютизировавший роль революционного насилия – этого одного из важнейших ленинских мифов, сыгравших зловещую роль в период установления большевистского тоталитарного режима, а затем и его упрочения в течение семидесяти лет.
В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс буквально воспевали насильственные средства борьбы. Изменилась ситуация, менялись и взгляды основоположников марксизма на роль революционного насилия. Там, где возможно, по мнению Маркса, умудренного опытом пролетарской борьбы, рабочий класс должен действовать не оружием, а легальными средствами.
Эти, по существу, новые мысли Маркса да и Энгельса, были связаны с опытом Парижской коммуны, показавшей преимущества мирной революции. Маркс выдвинул положение о различных формах осуществления пролетарской революции, о возможности, наряду с насильственным, и мирного пути перехода к социализму. В речи на Лондонской конференции I Интернационала 21 сентября 1871 г. Маркс говорил: «Мы должны заявить правительствам: мы знаем, что вы – вооруженная сила, направленная против пролетариев; мы будем действовать против вас мирно, там, где это окажется для нас возможным, оружием – когда это станет необходимым» (МЭС, 17, 649). Спустя семь лет, возвращаясь к ранее высказанной мысли, он писал: «Если бы, например, в Англии и в Соединенных Штатах большинство в парламенте или конгрессе получил рабочий класс, то он мог бы законным путем устранить стоящие на пути его развития законы и учреждения...» (МЭС, 45,142). Эти высказывания показывают, что Маркс считал возможным как мирные, так и немирные формы пролетарской борьбы против государственной власти эксплуататоров. Во всяком случае, Маркс и Энгельс не считали доминирующей проповедь насильственной революции или идеи экспорта революции. Говоря, что «восстание было бы безумием там, где мирная агитация привела бы к цели более
С. 104
быстрым и верным путем», он отмечал: «Во Франции множество репрессивных законов и смертельный антагонизм между классами делают, по-видимому, неизбежным насильственную развязку социальной войны. Но выбрать, каким способом добиться развязки, должен сам рабочий класс этой страны. Интернационал не берется диктовать что-нибудь в этом вопросе, и вряд ли будет даже советовать» (МЭС, 17,635).
Эта мысль о мирном пути пролетарской революции подробно обоснована в речи Маркса на митинге членов I Интернационала в Амстердаме 8 сентября 1872 г., где рассматривался вопрос о различных формах осуществления социалистической революции и завоевании государственной власти пролетариатом как мирными средствами, так и немирными. Вывод этот, применяемый прежде всего к Англии и США, Маркс считал возможным (после изучения соответствующих условий) распространять и на Голландию. Он подчеркивал, что рабочий класс должен завоевать политическое господство с тем, чтобы при помощи государственной власти «установить новую организацию труда». Без ее завоевания пролетариат не может «ниспровергнуть старую политику, поддерживающие старые институты». Но марксисты никогда не считали, что осуществления этой цели следует добиваться всюду одинаковыми средствами. «Мы, – говорил Маркс, – знаем, что надо считаться с учреждениями, нравами и традициями различных стран; и мы не отрицаем, что существуют такие страны, как Америка, Англия, и если бы я лучше знал ваши учреждения, то может быть прибавил бы к ним и Голландию, в которых рабочие могут добиться своей цели мирными средствами. Но даже если это так, то мы должны также признать, что в большинстве стран континента рычагом нашей революции должна послужить сила; именно к силе придется на время прибегнуть, для того чтобы окончательно установить господство труда» (МЭС, 18, 154). Энгельс также указывал на желательность предотвратить насилие, ведущее к пролитию крови. «Мы... «ниспровергатели»... гораздо больше преуспеваем с помощью легальных средств, чем с помощью нелегальных или с помощью переворота» (МЭС, 22, 546).
Все это свидетельствует о том, что взгляды Маркса и Энгельса на различные аспекты государства, в частности, на возможность завоевания, политической власти пролетариатом силой, как бы догматичны они ни были, лишены теоретического шаблона; они требовали учитывать всю совокупность обстоятельств, объективных и субъективных факторов для того, чтобы применять основные марксистские догмы о государстве с учетом конкретных условий места и времени. И это еще одно доказательство известной осторожности Маркса и Энгельса, которые, опираясь на опыт Парижской коммуны в известной мере, хотя и не пересматривают кардинально своих позиций о путях преобразования общественного строя, но начинают допускать и альтернативные
С. 105
решения проблемы. И все же правдой является то, что в основном Маркс и Энгельс делали, хотя и с некоторыми ограничениями, ставку на революционное насилие. Эта марксистская догма была целиком заимствована Лениным.
Верно, у Ленина, особенно в начале его публицистической деятельности, есть высказывания о том, что рабочий класс предпочел бы мирным путем взять власть в свои руки. В то же время он подчеркивал, что « отказываться от революционного захвата власти было бы со стороны пролетариата и с теоретической, и с практически-политической точки зрения безрассудством и означало бы лишь позорную уступку перед буржуазией и всеми имущими классами» (4, 264). Но Ленин все же целиком и полностью стоял на марксистской догме о насильственной миссии пролетариата при совершении как демократической революции, так и революции социалистической. Опираясь на известные положения Маркса о непрерывной революции, на основе анализа экономического и политического развития России, Ленин разработал идею перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую. «Пролетариат, – писал он, – должен провести до конца демократический переворот, присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии. Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломать силой сопротивление буржуазии» (11, 90). Таким образом, в обоих случаях Ленин без всяких сомнений решающую роль отводит силе.
В последующее время, после Февральской революции, Ленин несколько раз высказывался в пользу мирного развития революции. Однако все его высказывания о коммунистической, пролетарской революции после октябрьского переворота 1917 г. имеют одну направленность – твердую уверенность в том, что лишь путем революционного насилия возможно кардинальное преобразование экономических и политических отношений. Его вера в догму насилия была непререкаемой.
Конечно, далеко не все элементы марксистской доктрины были одинаково приняты Лениным, который интерпретировал марксизм в угодном ему духе. Так, Маркс и Энгельс полагали, что социалистическая революция и диктатура пролетариата должны победить одновременно во всех или в большинстве капиталистических стран. Ленин отходит от этой догмы ив!915г. в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» выдвигает, по существу, антимарксистскую идею. Исходя из представления о неравномерности экономического и политического развития как безусловного закона капитализма, Ленин говорит о возможности победы «социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране» (26, 354). А год спустя, в статье «Военная программа пролетарской революции»
С. 106
Ленин решительно разрывает с марксистской догмой. Теперь он уверен в том, что «социализм не может победить одновременно во всех странах. Он победит первоначально в одной или нескольких странах, а остальные в течение некоторого времени останутся буржуазными или добуржуазным'и» (30, 133).
Марксисты считали, что коммунизм представляет собой учение об условиях освобождения рабочего класса. При этом авторы «Манифеста» считали коммунистов самой решительной, всегда побуждающей к движению вперед частью пролетарских партии всех стран, имеющих преимущество перед остальной массой рабочих в понимании условий, процесса и общих результатов пролетарского движения. О том, почему именно коммунисты имеют в теоретическом и ином отношении преимущество перед всей остальной массой пролетариата, Маркс и Энгельс не говорят и никаких доказательств не приводят. Но в этом же «Манифесте» они подчеркивали, что коммунисты всюду добиваются объединения и соглашения между демократическими партиями всех стран (МЭС, 4, 459). Это означало, что Маркс и Энгельс полагали возможным известное инакомыслие в партии.
Ленин же никакого инакомыслия не допускал. Его лозунгом было: прежде чем объединяться, необходимо размежеваться. Единственным чистым коммунистическим учением и движением он считал большевизм. Поэтому он все время говорил и писал о «чистоте» большевистской партии, сводящейся к абсолютной покорности и последовательному проведению в жизнь только идей Ленина о необходимости оберегать твердость, выдержанность, «чистоту» партии (7, 290).
В марксистском учении о государстве одной из важнейших догм является догма о классовом происхождении государства и о его классовом содержании. Начиная с таких работ, как «Немецкая идеология», «Манифест Коммунистической партии» и вплоть до «Происхождения семьи, частной собственности и государства», основоположники марксизма исходили именно из этой догмы. Они представляли себе возникновение государства как результат общественного разделения труда, возникновения частной собственности и последовавшего за этим раскола общества на антагонистические классы. Последователем этой теории без всяких колебаний был В.И. Ленин.
Другой конструкции государства Ленин не признавал. Он был твердым приверженцем догмы марксизма о классовой природе государства.
Не подлежит сомнению, что, рассматривая процесс возникновения государства, классики марксизма делали акцент на насильственном аспекте возникновения государства, проистекающем из развития классов и борьбы между ними. Но истины ради, ради выявления теоретических исканий Маркса и Энгельса в этом вопросе, следует отметить, что у них были и другие подходы (хотя основным и является то,
С. 107
что было изложено в систематическом виде в труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства»). К ним относятся суждения Маркса и Энгельса в отдельных местах «Немецкой идеологии», в «Капитале», в «Анти-Дюринге» и ряде других сочинений, писем и т.д. об общесоциальной основе возникновения государства, вызванного процессом разделения труда, необходимостью осуществления общих функций (как и утверждается в договорной теории происхождения государства) и выполнения «общих дел» всего общества. Верно и то, что отдельные высказывания такого рода теряются в системе классового учения о происхождении государства. Но они были и сбрасывать их с чаши теоретических весов нельзя.
Отбросив напрочь «иные суждения» Маркса и Энгельса, Ленин принял от них в качестве собственной идею возникновения государства как продукта непримиримых классовых противоречий, классовой борьбы. Не утруждая себя какими-либо доказательствами, Ленин настаивает именно на классовой догме. В его многочисленных писаниях нет вообще обращения к каким-либо иным теориям и взглядам относительно возникновения государства, к более широкому подходу к этому вопросу.
Между тем Маркс и Энгельс отмечали, что именно процесс общественного разделения труда может быть самой важной причиной как возникновения государства, так и его последующего развития. В главе «Немецкой идеологии» «Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений» (Новая публикация первой главы «Немецкой идеологии». М.: Политическая литература, 1966) обращают на себя внимание мысли Маркса и Энгельса о существовании даже в классово организованном обществе не только «иллюзорно общих интересов», но и действительно «общих интересов» (МЭФ, 43). Таким образом, уже в «Немецкой идеологии» в самой общей форме высказана идея о связи возникновения государства не только с «частными» интересами, но и с «общими» интересами, из которых далеко не все имеют иллюзорную форму. Эта мысль существенно дополняла марксо-энгельсовскую характеристику государства как орудия классового господства, что имеет важное значение, но что не исчерпывает всего богатства идей Маркса и Энгельса о таком многогранном явлении, как государство. Намечена проблема, которая будет разрабатываться Марксом и Энгельсом в дальнейшем.

В дальнейшем при цитировании этого источника будут указываться аббревиатура МЭФ и далее номер страницы.

Говоря о своем понимании истории, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» исходят из того, что «общественная структура и государство постоянно возникают из жизненного процесса определенных инди-
С. 108
видов» (МЭФ, 28). Более четко резюмируя свои взгляды о сущности материалистического понимания истории, они писали: «Итак, это понимание истории заключается в том, чтобы, исходя из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и порожденную им форму общения – т.е. гражданское общество на его различных ступенях – как основу всей истории; затем необходимо изобразить деятельность гражданского общества в сфере государственной жизни, а также объяснить из него все различные теоретические порождения и формы сознания, религию, философию, мораль и т.д., и т.д. и проследить процесс их возникновения на этой основе, благодаря чему, конечно, можно будет изобразить весь процесс в целом...» (МЭФ, 51). В этой характеристике материалистического понимания истории подспудно заложена мысль об общесоциальной природе государства, которое, по мысли авторов «Немецкой идеологии», является определенной необходимой ступенью гражданского общества и не связано с появлением классов и классовой борьбы. Ленин не знал «Немецкой идеологии», большая, особенно теоретическая часть которой была опубликована лишь после его смерти. И вообще он ограничивался выводами, а не теоретическими рассуждениями основоположников марксизма. Его на деле мало интересовали вопросы теории истории, гражданского общества, государства, хотя он многократно говорил о необходимости разрабатывать теоретические проблемы марксизма. Но зато он достаточно легко усваивал отдельные места марксизма как догмы и, не умея проверить их теоретически, оказывался в их плену.
У Ленина подспудно присутствует мысль, что средствами государственного насилия, в том числе и террора, можно заставить крестьянство, интеллигенцию, да и рабочий класс создавать справедливое социалистическое общество. Ему присуща мысль о пригодности насилия и различных насильственных мер в виде экспроприации, конфискации, ограничения или вообще лишения прав и т.п. для внедрения в сознание масс коммунистической идеологии. Понимание им государства лишь как орудия насилия консервировало его взгляды по этому вопросу, и он не видел, кроме насильственной, никакой иной роли государства, в частности, как управляющего устройства общества. Поэтому-то он прошел мимо приведенных и иных суждений Маркса и Энгельса, о которых нам еще предстоит рассуждать. В оценке, например, буржуазной государственной власти он всегда оставался верен догме «Коммунистического манифеста» о том, что современная государственная власть (или государство) – это лишь комитет, управляющий общими делами одного класса, класса буржуазии.
Между тем в «Капитале», который Ленин знал достаточно хорошо, Маркс воспроизводит, но на новом теоретическом уровне, высказанную еще в «Немецкой идеологии» (1845–1846 гг.) мысль о том,
С. 109
что по своей структуре государство есть необходимая исторически организующая форма классового общества. Маркс развивает здесь идею, что гражданское общество на определенной стадии исторического развития вызывает к жизни государство, своеобразную коллективную организацию, охватывающую всех членов данного гражданского общества и представляющую собой специфическое управляющее устройство. Таким образом, Маркс считал, что государство есть многогранное явление. Оно сочетает в себе как определенную структуру классово организованного общества (управляющую структуру), так и обособленную от общества (разумеется, не полностью) машину публичного властвования. Объективно получалось, по Марксу, что никакое общество – классовое или внеклассовое – не может жить без управления. Государственное управление выступает как специфическая форма, в рамках которой индивиды, независимо от их классовой принадлежности, вынуждены кооперироваться друг с другом, что и порождает потребность в управлении. Таким образом, управление есть непременная функция любого социального организма. И лишь со временем социальное управление превращается в самостоятельную сферу деятельности.
Маркс аргументировал положение о выполнении государством как концентрированным политическим устройством общества, с одной стороны, общих дел, а с другой – специфических функций. Рассматривая деятельность так называемых эксплуататорских государств, он писал в «Капитале», что в буржуазном государстве, точно так же, как и в деспотических, «труд по надзору и всестороннее вмешательство правительства охватывает два момента: и выполнение общих дел, вытекающих из природы всякого общества, и специфические функции, вытекающие из противоположности между правительством и народными массами» (МЭС, т. 25, ч. I, с. 422). Согласно взглядам Маркса, «выполнение общих дел», вытекающих из природы всякого общества, присуще любому государству, независимо от его социально-классового назначения При этом, естественно, масштабы и способы «выполнения общих дел» не остаются неизменными. Они развертываются с развитием государственности и включают в сферу деятельности государства все большее количество разнообразных направлений: культуру, образование, защиту окружающей среды, личную безопасность, охрану прав и свобод, собственности, поддержание общих норм взаимоотношений между людьми, определенное упорядочение материального производства и т.д. В осуществлении этих «общих дел» заинтересованы все члены общества, что и определяет общесоциальную природу государства.
Итак, осуществтение «общих дел» присуще всякому государству, выступающему как определенная форма общества, как управление. Именно такое понимание двух сторон деятельности государства и по-
С. 110
зволило Марксу на основе опыта Парижской коммуны более дифференцированно, нежели в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта», подойти к вопросу об отношении к буржуазной государственной машине.
В «Критике Готской программы» Маркс писал, что свобода общества состоит в том, чтобы ликвидировать эксплуатацию и «превратить государство из органа, стоящего над обществом, в орган, этому обществу всецело подчиненный» (МЭС, 19, 26). Таким образом, Маркс полагал возможность существования государства, подчиненного всецело обществу, т.е. неклассового государства.
Во втором наброске «Гражданской войны во Франции» Маркс подчеркивал, что в ходе революции во Франции «правительственная сила подавления и власти над обществом была бы... сломлена благодаря уничтожению ее чисто угнетательских органов, а функции, правомерно принадлежащие правительственной власти, должны были осуществляться не органами, стоящими над обществом, а ответственными слугами самого общества» (МЭС, 17, 602). Следовательно, марксизм вовсе не отрицает присущие всякому государству, в том числе «эксплуататорскому», «функции правомерно принадлежащие правительственной власти», имея в виду, что каждое государство вынуждено выполнять определенные «общие дела» (управление производством в той или иной форме, регулирование различных общественных отношений и т.п.), вытекающие из природы всякого общества. Это положение Маркса имело важное не только теоретическое значение для понимания природы государства, но и огромное практическое значение для отношения Маркса к «буржуазной» государственности. Подчеркнув многостороннюю деятельность государства как орудия классового господства и как органа, ведающего общими делами, выполняющего определенные правомерные функции, Маркс показал, что понимание слома буржуазной государственной машины несовместимо с анархистским отрицанием всех предшествовавших государственно-правовых институтов. Правомерные функции центральной власти, вызываемые потребностями общества, подлежат передаче ответственным слугам общества и, следовательно, государство должно быть прямо подчинено обществу. К этому примыкает и положение Маркса о необходимости для пролетариата «переделать традиционный рабочий механизм государства и уничтожить его как орудие классового господства» (МЭС, 17, 597).
Позднее общетеоретическое положение о двух сторонах деятельности государства было разработано Энгельсом в ряде работ. Рассматривая опыт Парижской коммуны, Энгельс писал, что характерная особенность прежнего, до Парижской коммуны, государства заключалась в том, что особые органы, созданные первоначально обществом для защиты своих общих интересов, в том числе «главный из них – государ-
С. 111
ственная власть, служа своим особым интересам из слуг общества превратились в его повелителей» (МЭС, 22, 199). Здесь речь идет об «угнетательском государстве» как орудии классового господства.
Следует обратить внимание и на то, что Маркс и Энгельс рассматривали современное им государство как форму организации буржуазного общества. Но рассмотрение буржуазного государства как специфической формы организации буржуазного общества существенным образом дополнялось сложившимся уже ранее взглядом Маркса на государство как орудие классового господства, зависимое от условий материальной жизни общества. По Марксу, государство эксплуататоров – это специфическая форма отчуждения, означающая сосредоточение власти в руках небольшой группы лиц, это специальная машина властвования, отчужденная от общества, от народа.
Мысль, что частная собственность есть продукт исторического развития, означала постижение преходящего характера этого института, вела к выводу об уничтожении частной собственности в ходе пролетарской революции и замене этой формы собственности общественной. Маркс называл частную собственность резюмированным выражением отчужденного труда (МЭС, 42, 99). Но отсюда вытекал еще один вывод, а именно – что освобождение общества от частной собственности (посредством ее уничтожения) есть необходимое предварительное условие как экономической, так и политической эмансипации пролетариата, условие ликвидации государства как формы политического отчуждения.
Энгельс, как и Маркс, исследуя проблему государства, не ограничился его характеристикой как аппарата публичной власти. Он раскрывал и роль этого аппарата в качестве управляющей организации общества. Так, в 1873 г. Энгельс в третьем разделе работы «К жилищному вопросу» писал о происхождении государства: «На известной, весьма ранней ступени развития общества возникает потребность охватить общим правилом повторяющиеся изо дня в день акты производства, распределения и обмена продуктов и позаботиться о том, чтобы отдельный человек подчинился общим условиям производства и обмена. Это правило, вначале выражающееся в обычае, становится затем законом. Вместе с законом необходимо возникают и органы, которым поручается его соблюдение, – публичная власть, государство» (МЭС, 18, 272). Следовательно, здесь Энгельс рассматривает генезис государственности не в связи с возникновением классов и их борьбой друг с другом, а в связи с возникшей потребностью «охватить общим правилом» акты производства, распределения и обмена, повторяющиеся изо дня в день, и позаботиться о том, чтобы отдельные индивиды подчинились общим условиям производства и обмена. В дальнейшем Энгельс неоднократно возвращался к этому вопросу, демонстрируя тем самым, что в процессе развития своего учения о государстве, его
С. 112
понимание государственности становилось все более разносторонним и в известной мере отходящим от классовой доктрины происхождения государства.
Энгельс неоднократно возвращается к этому вопросу и в «Анти-Дюринге». Он вполне определенно и однозначно писал, что государство представляет с точки зрения своего генезиса такую структуру, к которой «стихийно сложившиеся группы одноплеменных общин в результате своего развития пришли сначала только в целях удовлетворения своих общих интересов (например, на Востоке – орошение) и для защиты от внешних врагов» (МЭС, 20, 152). Следовательно, первоначально возникновение государства связано с удовлетворением общих интересов индивидов и стихийно сложившихся групп одноплеменных общин, а также с необходимостью защиты от внешних врагов. И лишь впоследствии государство получает, по Энгельсу, другое назначение – «посредством насилия охранять условия существования и господства правящего класса против класса угнетенного» (там же). Таким образом, из приведенных высказываний следовало, что классовый характер государства носит по крайней мере вторичный характер, тогда как главный определяющий фактор – это удовлетворение общих интересов и защита от внешних врагов или, иными словами, интересы общего блага. Судя по приведенным положениям, государство, следовательно, по крайней мере в начале возникновения, было инструментом солидарности социальных групп, а не классовой борьбы.
В другом месте «Анти-Дюринга», описывая ранний этап развития человеческого общества, Энгельс писал, что на этой ступени господствует определенное равенство уровня жизни, а для глав семейств – известное равенство общественного положения и «по крайней мере отсутствие общественных классов, которое наблюдается еще и в первобытных общинах позднейших культурных народов» (МЭС, 20, 183). В каждой такой общине, продолжает Энгельс, с самого начала существуют общие интересы, охрану которых возлагают на отдельных лиц, хотя под надзором всего общества, – «таковы разрешение споров, репрессии против лиц, превышающих свои права; надзор за орошением, особенно в жарких странах; наконец, на ступени первобытно-общинного состояния – религиозные функции. Подобные должности встречаются в первобытных общинах, так, например, в древнейших германских марках, и еще теперь в Индии. Они облечены, понятно, известными полномочиями и представляют собой зачатки государственной власти... Нам нет надобности выяснять здесь, каким образом эта все возрастающая самостоятельность общественных функций по отношению к обществу могла со временем вырасти в господство над обществом; каким образом первоначальный слуга общества, при благоприятных условиях, постепенно превращался в господина над ним, каким образом господин этот выступал, смотря по обстоятельствам, то как
С. 113
восточный деспот или сатрап, то как греческий родовой вождь, то как кельтский глава клана и т.д.; в какой мере он при этом превращении применял в конце концов также и насилие и каким образом, наконец, отдельные господствующие лица сплотились в господствующий класс. Нам важно установить здесь, что в основе политического господства лежало отправление какой-либо общественной должностной функции и что политическое господство оказывалось длительным лишь в том случае, когда оно эту свою общественную должностную функцию выполняло» (МЭС, 20, 183–184). Итак, в «Анти-Дюринге» Энгельс говорит о возникновении государства неклассовым путем. Он допускает здесь возникновение классов двояким путем, выявляя иной путь классообразования. Первый путь связан с обособлением наиболее важных общественных функций (надзор за ирригационными работами и др.) и постепенным превращением в господствующий класс лиц, которые отправляли эти функции.
Таким образом, основоположники марксизма не были полностью зациклены на понимании только классовой природы государства, особенно после Парижской коммуны. Они, как было показано, отмечали общесоциальные, неклассовые основы генезиса государства. В общественном разделении труда они видели порой основную причину генезиса государства и его дальнейшего развития и функционирования. Так, Энгельс писал: «Общество порождает известные общие функции, без которых оно не может обойтись. Предназначенные для этого люди образуют новую отрасль разделения труда внутри общества. Тем самым они приобретают особые интересы также и по отношению к тем, кто их уполномочил; они становятся самостоятельными... и – появляется государство» (МЭС, 37, 416).
Эти многочисленные приведенные положения не были Марксом и Энгельсом в достаточной мере разработаны, и противоречивость их взглядов на генезис государства и его роль в общественной жизни очевидна. У них речь идет, по сути дела, о двух ипостасях государства. Отмечая, что «эксплуататорское» государство во все «типичные периоды является государством исключительно господствующего класса и во всех случаях остается по существу машиной для подавления угнетенного класса», Энгельс подчеркивал в «Происхождении семьи, частной собственности и государства», что оно наряду с этим служит «связующей силой» (МЭС, 21, 176) общества вообще. Иными словами, государства, в том числе и так называемые эксплуататорские, вынуждены принимать на себя определенные функции общесоциального регулирования, поскольку они официально представляют общество в целом, служат его связующей силой. Приведенное положение созвучно мысли Маркса о том, что в условиях «эксплуататорских» государств оно охватывает как выполнение общих дел, вытекающих из природы всякого общества, так и специфические функции,
С. 114
вытекающие из противоположности между правительством и народными массами. Во многих работах Маркса и Энгельса показан довольно широкий спектр этих «общих дел» (организация общих средств связи, транспорта, здравоохранения, поддержание общественного порядка и правопорядка и т.п.).
И все же для основоположников марксизма при всех их исканиях и подходах к пониманию государства была характерна как центральная, стержневая идея классового происхождения и характера государства. В «Развитии социализма от утопии к науке» Энгельс писал: «Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист. Чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие останутся наемными рабочими, пролетариями. Капиталистические отношения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки» (МЭС, 19, 222–223). Как видно, здесь в характеристике буржуазного государства проводится линия «Манифеста Коммунистической партии».
Развивая мысли о классовой природе государства, Энгельс писал: «Существовавшему и существующему до сих пор обществу, которое движется в классовых противоположностях, было необходимо государство, т.е. организация эксплуататорского класса для поддержания его внешних условий производства, значит, в особенности для насильственного удержания эксплуатируемого класса в определяемых данным способом производства условиях подавления (рабство, крепостничество или феодальная зависимость, наемный труд). Государство было официальным представителем всего общества, сосредоточением в видимой корпорации, но оно было таковым лишь постольку, поскольку оно было того класса, который для своей эпохи один представлял все общество: в древности оно было государством рабовладельческим, в средние века – феодального дворянства, в наше время – буржуазным. Когда государство наконец-то становится действительным представителем всего общества, тогда оно само себя делает излишним... Первый акт, в котором государство выступает действительно как представитель всего общества – взятие во владение средств производства от имени общества, – является в то же время последним самостоятельным актом его как государства. Вмешательство государственной власти в общественные отношения становится тогда в одной области за другой излишним и само собой засыпает. На место управления лицами становится управление вещами и руководство производственными процессами» (МЭС, 19, 224-225). Увы, по иронии истории коммунистическая утопия, завоевавшая влияние обещанием заменить управление людьми управлением вещами, неотвратимо привела к неограни-
С. 115
ченной власти одних людей над другими. В высказывании Энгельса есть все положения классовой теории государства, наиболее полно разработанные им в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства».
Здесь Энгельс отмечал, что всякая общественная власть, в том числе и политическая, имеет своим источником соответствующие экономические предпосылки. Важнейшей предпосылкой перехода от первобытного общества к обществу классовому был, по Энгельсу, переход от присваивающей экономики к производящей. В разных конкретно-исторических условиях, в различных регионах этот процесс не был однозначен, но его главная направленность от доклассового, догосударственного общества к классовому, государственно-организованному обществу является универсальной для всего общества. Именно этот вывод Энгельс и пытался обосновать в своем труде. Общественное разделение труда, возникновение частной собственности и раскол общества на антагонистические классы – вот, согласно марксизму, условия возникновения государства, его классовой природы, задач функционирования.
Эту догму марксизма Ленин воспроизводит во всех своих работах. У него нет противоречий, которые обуревали его учителей. В работах, специально посвященных проблеме государственности, он вполне однозначен. Об этом обстоятельно будет сказано во второй части настоящей книги.
Пока же мы должны обратить внимание на еще одно обстоятельство методологического плана: к изучению отдельного конкретного государства должно присоединиться изучение государства вообще. Только благодаря этому конкретное государство вообще может быть понято в его своеобразии, поскольку оно отделяет типичное от индивидуального, что в равной мере важно как для теоретического познания, так и для практической деятельности. Но Ленин теоретически не изучал государство «вообще» и потому его суждения о государстве, в том числе о конкретных государствах, носили крайне описательный, схематический и неаргументированный характер. Отсюда его хлесткие фразы в адрес буржуазной государственности, за которыми не стоят ни теоретические исследования, ни теоретические рассуждения.
Для марксизма-ленинизма первоначальной реальностью является не государство в его целостности, но те классы, которые входят в состав государства. В «Манифесте» ведь сказано, что политическая власть в собственном смысле слова есть лишь организованная власть одного класса в целях угнетения другого, а политическая власть в буржуазном государстве – только комитет, управляющий общими делами буржуазного класса. «Государство, – по словам Энгельса, – не есть «действительность нравственной идеи», «образ и действительность разума», как утверждает Гегель. Государство есть продукт общества на
С. 116
известной стадии развития, государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимых противоречиях с самим собой, раскололось на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. Общество создает орган для защиты своих интересов от внутренних врагов и внешних нападений. Следовательно, согласно воззрениям Энгельса, государство есть продукт борьбы; однако в качестве борющихся выступают не отдельные лица, личности, а борющиеся классы. Таким образом, понятие государства в марксизме является соотнесенным не с личностью и ее свободой (или с ее ограничением), а с классами и их борьбой, в которой личность не имеет никакого значения. И, следовательно, любой «абсолютный критерий», отличающий правовое от неправового, любая мера естественности права уступают место правовому релятивизму, классовой вседозволенности и тотальной свободе необузданного террора, что и было с таким историческим размахом осуществлено Лениным.
Это воззрение на государство как на организацию классовой борьбы, классового насилия, классового угнетения получило широкое распространение, в том числе и благодаря публицистическим работам Ленина, и стало той официальной политической доктриной, которая легла в основание ряда современных государств, начиная с бывшего Советского Союза и кончая Северной Кореей.
Ленин в статье «Оценка Маркса международным либерализмом» писал о том, что, с точки зрения либерализма, де «Маркс забыл самоочевидную, ясную всем здоровым людям понятную истину, что в общественной жизни «целью является не борьба, а соглашение» (16, 470). Ленин резко возражает против такой трактовки марксизма, полагая, что ни о каком соглашении классов говорить не приходится. При этом у Ленина, как и у его учителей, нет четкого понятия «класс»; оно у него аморфно. Критерии же разделения большевиками людей на классы неопределенны.
Но государства рукотворны. Они создаются людьми и для людей в интересах достижения и обеспечения общего блага. Именно поэтому государство занимается «общими делами» всего общества, всех без различия социальных групп, всеми теми сферами жизнедеятельности общества, в которых заинтересованы его члены. Власть порождает взаимный консенсус людей, их готовность жить, сотрудничая в интересах достижения общего блага. Поэтому возникшая на такой основе власть имеет ограничения, которые положены первоначальным всенародным соглашением. Но такое ограничение противоречило ленинским идеям государства, ленинской концепции диктаторской сущности государства, большевистскому учению о государстве диктатуры пролетариата.
Ограничение власти было великой целью просветителей XVII– XVIII вв. Но усилия созданных на основе конституции правительств были неудачны, ибо сложилось стойкое ошибочное мнение, что демок-
С. 117
ратического контроля над властью достаточно для ее ограничения. Но там, где государственные институты не ограничиваются властью Закона, они в условиях XX столетия ведут к тоталитаризму. Власть должна иметь пределы и должен осуществляться контроль над властью. Ибо даже избранная власть, не ограниченная никакими сдержками, неизбежно вырождается в деспотическую. Всемогущее государство вследствие неограниченности своей власти становится игрушкой в руках небольшого круга правителей, так как вынуждено угождать им, чтобы обеспечить свою жизнедеятельность. Поэтому уже в самой идее, что государство есть машина в руках господствующего класса, сущностью которого является диктатура этого класса, заложена конструкция власти абсолютной, надзаконной, не стесненной законами божескими и человеческими, власти беспредельной и тотальной.
Коммунисты, приступая к планированию и регулированию экономики посредством тотального вмешательства государства в хозяйственную жизнь, несмотря на свои, порой идеалистические побуждения, вынуждены понять, что им приходится осуществлять надзор за все большим количеством аспектов жизнедеятельности индивида и общества. Но когда аппарат надзора достигает огромных размеров, он выдвигает лидеров, которые на деле интересуются не социалистическими и коммунистическими идеалами, а диктаторской властью, властью как самоцелью. В конечном счете конструкторы социалистических систем оказываются на путях тоталитаризма, которого многие из них субъективно, может быть, и не хотели.
Вообще же Ленин и ленинская агитация за последние почти сто лет изменили смысл многих политических понятий и стоящих за ними идеалов, изменили так, что стало трудно без колебаний пользоваться такими терминами, как свобода, демократия, справедливость или закон, означающими в лексиконе большевиков ныне совсем не то, что они означали раньше. Это хорошо подметил Фридрих А. Хайек, завершивший одну из своих мыслей положением: «Конфуцию приписывают высказывание: «Когда слова теряют свой смысл, люди теряют свою свободу»« (Хайек Ф . А. Общество свободных. Лондон, 1990. С. 201).
Большевизм – царство лжи, слов и фраз о справедливости, свободе, личности и демократии, за которыми нет ничего, кроме лицемерия и принятых на идеологическое вооружение многочисленных ленинских догм, интерпретированных Лениным в угодном ему смысле. До тех пор, пока коммунисты чтут Ленина и продолжают его славословить, они никогда не отделаются от теории классовой борьбы, этого страшного мифа XIX–XX вв. и иных подобных теорий и догм. Они не хотят замечать того, что основанные на этих догмах политико-экономические идеи марксизма-ленинизма не выдержали испытания временем и не оказались правильными. Более того, жизнь демонстрировала раз за разом утопизм большевистских идей.
С. 118
Ленину и его последователям было невдомек, что государство, и это самое важное, призвано выступать в качестве публичной организации, осуществляющей общие интересы и управляющей делами общества от его имени и в его интересах. Государство – и это было отброшено большевизмом – не только и не столько арена противоборствующих интересов, сколько орудие консенсуса, социального компромисса. Классовый миф, классовая социальная догма ленинизма довлела во всех марксистско-ленинских представлениях государства, а идея классовых интересов почиталась как главная в определении и характеристике государства.
Классовая догма и миф о государстве распространялись Лениным не только на органы государства, такие, как суды и т.п., но и на законы. В работе «К вопросу об явке на суд большевистских лидеров», написанной 8 (21) июля 1917 г., Ленин писал: «Суд есть орган власти. Это забывают иногда либералы. Марксисту грех забывать это» (32, 433). Это одно из довольно редких упоминаний Ленина о суде. Сказав, что суд есть орган власти, он не подвергает анализу природу этой власти, не рассматривает нигде судебную власть как особую ветвь в системе разделения властей. Для Ленина суд, вся юстиция вообще – это классовые институты, и ничего, кроме этого (и всего, что с этим связано), он в них не видит.
Для марксизма-ленинизма характерно в целом и нигилистическое отношение к столь важному правовому институту, как закон. Признание закона выражением классовой воли было одной из догм марксизма, также воспринятой Лениным. Еще в одной из своих ранних работ, написанных в конце 1899 г., Ленин писал: «А рабочему человеку крайне важно не из книжек только, а из самой жизни познакомиться с законами, чтобы понять, в чьих интересах составлены эти законы, в чьих интересах действуют люди, применяющие эти законы. Ознакомившись с законами, всякий рабочий ясно увидит, что это – интересы имущего класса, собственников, капиталистов, буржуазии, и что рабочему классу никогда не добиться себе прочного и коренного улучшения своей судьбы, пока он сам не добьется права выбирать своих .выборных для участия в составлении законов и в надзоре за их исполнением» (4, 279). В работе «Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905-1907 годов», напечатанной в 1908 г., Ленин писал: «А что такое закон? Выражение воли классов, которые одержали победу и держат в своих руках государственную власть» (16, 306). Подобных высказываний у Ленина много. К этому следует добавить, что Ленин вообще крайне негативно относился к законам и иным нормативным актам. Даже декреты Советской власти он считал «дерьмом» и соответствующим образом к ним относился.
Сфера государства, сфера его органов, суда, юстиции, адвокатуры и т.п. – все это представлялось в марксизме-ленинизме классовыми
С. 119
установлениями, а отсюда и явная неприязнь к юристам у основоположников марксизма-ленинизма. В работе «Бруно Бауэр и первоначальное христианство», написанной в апреле 1882 г., Энгельс дал весьма неприглядную характеристику римским юристам, сыгравшим выдающуюся роль в развитии юриспруденции. Он писал: «Что же касается другой разновидности идеологов-юристов, то они были в восторге от новых порядков, потому что стирание всех сословных различий позволяло им разрабатывать во всю ширь свое излюбленное частное право; зато они и составили для императоров самое гнусное государственное право, какое когда-либо существовало» (МЭС, 19, 312). Эта догма Энгельса о реакционности юристов (и их различных разновидностей) была очень хорошо усвоена Лениным.
В письме Е.Д. Стасовой и товарищам в московской тюрьме, написанном 19 января 1905 г., Ленин следующим образом аттестовал адвокатов и вообще юристов: «Вопрос об адвокате. Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. Заранее им объявлять: если ты, сукин сын, позволишь себе хоть самомалейшее неприличие или политический оппортунизм (говорить о неразвитости, о неверности социализма, об увлечении, об отрицании социал-демократами насилия, о мирном характере их учения и движения и т.д. или хоть что-либо подобное), то я, подсудимый, тебя оборву тут же публично, назову подлецом, заявлю, что отказываюсь от такой защиты и т.д. И приводить эти угрозы в исполнение. Брать адвокатов только умных, других не надо... Юристы самые реакционные люди, как говорил, кажется, Бебель...» (9, 171).
Поражает в письме не только удивительная грубость Ленина, его полное неприятие юристов, как самых реакционных людей. Это отношение к юстиции и юристам сказалось потом на всей политической деятельности Ленина, когда он стал председателем Совнаркома. Поражает не только то, что вождь большевиков называет адвокатов интеллигентской сволочью. Поражает редкостное неприятие инакомыслия; Ленин считает политическим оппортунизмом говорить о неверности социализма и об отрицании социал-демократами насилия, говорить о мирном характере их учения. Догмы истинности социализма, насильственного характера социал-демократических идей и движения были для Ленина превыше всего. Он был в плену этих, да и других марксистских догм, проливающих свет на ленинское понимание государства, его различных институтов. Именно эти догмы легли в основу практической политики ленинизма после октябрьского переворота 1917 г. В сочетании с идеями утопического социализма в вопросах государства и ленинской политической мифологией они играли и продолжают по настоящее время играть самую негативную роль.
С. 120

О понятии государства и его происхождении
Сколько раз ни перечитывай труд «Государство и революция», в нем не отыщешь всестороннего обсуждения вопроса о понятии и происхождении государства. Аналогичное положение и в работе «О государстве», и в других сочинениях Ленина. Практически никакого исследования этих проблем в огромном литературном наследии основателя большевизма нет. И это – лишнее свидетельство теоретической ущербности воззрений Ленина на государство. Почти полное отсутствие теоретических рассуждений по общим вопросам государства дает основание высказать мнение, что Ленин не был теоретиком государства, что самое большее – это известная систематизация ленинских высказываний по ряду вопросов марксистского учения о государстве.
И все же в названных сочинениях Ленина, равно как и в нескольких иных, содержатся его разрозненные высказывания о понятии и происхождении государства, об отдельных сторонах его деятельности и структуре. Известная систематизация этих высказываний позволяет составить впечатление о представлениях Ленина по рассматриваемым вопросам. Но прежде несколько слов о содержании ленинской лекции «О государстве», поскольку общие суждения о работе «Государство и революция» уже были высказаны.
Обычно в марксистской государствоведческой литературе лекция Ленина, прочитанная в 1919 г. в Свердловском университете, рассматривалась как гениальное развитие учения марксизма о государстве. На самом деле эта лекция – примитивное изложение нескольких положений труда Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В этой лекции указывается, что вопрос о государстве крайне запутан представителями различных наук, что это – коренной вопрос современности, что государство есть продукт классовой борьбы, машина, дубинка в руках господствующего класса, что это – аппарат для систематического применения насилия. В ней подчеркивается необходимость каждому ознакомиться с трудом «Происхождение семьи, частной собственности и государства», в котором каждая фраза сказана не «наобум». Далее следуют: самое схематическое происхождения государства из классового общества, форм государства в древних Греции и Риме и в буржуазных государствах... При этом подчеркивается, что капитал особенно цинично господствует в таких демократических республиках, как Швейцария и США. Содержание ленинских работ – наглядное свидетельство того, что их автор не располагал к тому времени накопленным за последние четыре десятилетия новым, после написания энгельсовской работы, археологическим, антропологическим и этнографическим материалом. Хотя в этих работах нет достаточно полного раскрытия понятия государства и его происхожде-
С. 121
ния, но по отрывочным высказываниям, относящимся к данным проблемам, можно сделать вывод, что Ленин приемлет из марксизма узко классовое понимание государства и его происхождения.
С точки зрения Ленина, сложный вопрос о государстве – один из наиболее запутанных буржуазными учеными, писателями и философами, как умышленно, так и неумышленно. Ленин объясняет эту «запутанность» тем, что вопрос о государстве затрагивает интересы господствующих классов больше, чем какой-либо иной вопрос, уступая в этом отношении лишь основам экономической науки. В конечном счете автор лекции «О государстве» приходит к выводу именно об умышленности запутывания и усложнения вопроса о государстве, поскольку учение о государстве «служит оправданием общественных привилегий, оправданием существования эксплуатации, оправданием существования капитализма» (39, 66). Поэтому в данном вопросе нельзя ожидать беспристрастия. В учении о государстве, приходит к заключению Ленин, четко проявляется борьба различных классов, по-разному оценивающих место, роль и значение государства. Таким образом, и здесь не покидается классовая точка зрения, и учение о государстве рассматривается как сознательный обман в интересах господствующих классов. Значит, по Ленину, учение о государстве лишено статуса науки и представляет собой классовую доктрину, выгодную и угодную определенным социальным слоям.
Приведя соответствующее положение Энгельса из «Происхождения семьи, частной собственности и государства», Ленин в «Государстве и революции» писал: «Государство есть продукт и проявление непримиримости классовых противоречий. Государство возникает там, тогда и постольку, где, когда и поскольку классовые противоречия не могут быть примирены» (33, 7). И далее следует утверждение, что само существование государства доказывает непримиримость классовых противоречий. Это положение Ленин ничем не аргументирует, никак не доказывает – он выдвигает его как постулат, по примеру положения, что учение Маркса всесильно, потому что оно верно.
В работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин просто утверждает: «...Что такое государство? Это организация господствующего класса...» (34, 191). Точно такое же определение содержится в ленинской статье «О необходимости основать союз сельских рабочих в России», опубликованной в июле 1917 г. Ничего иного Ленин в государстве не видит и не желает видеть. Как же он далек от более широкого взгляда своих учителей на государство, видевших в нем иные различные стороны и грани. Ленин использовал только одно положение марксизма о государстве: что это есть организация господствующего класса. Именно это помешало Ленину увидеть многообразные аспекты государственности, его в целом общечеловеческий социальный характер и значимость. И все эскапады о государстве буржуазном, про-
С. 122
летарском и т.д. основаны именно на чрезвычайно узком, чтобы не сказать примитивном, и схематичном взгляде на широкое и многогранное понятие.
Что же представляет собой государство как организация господствующего класса? На этот вопрос Ленин отвечает так: государство «всегда было известным аппаратом, который выделялся из общества и состоял из группы людей, занимавшихся только тем или почти только тем, или главным образом тем, чтобы управлять» (39,72). Отсюда и деление на управляемых и управителей, являющихся представителями государства. По концепции марксизма-ленинизма, в условиях классового общества и наличия государства всегда существовала группа лиц, которые управляли, командовали, господствовали и имели в своих руках для удержания власти аппарат физического насилия, аппарат принуждения. Отсюда и ленинские определения: «Государство – это есть машина для поддержания господства одного класса над другим» (39, 73); «государство есть машина для угнетения одного класса другим, машина, чтобы держать в повиновении одному классу прочие подчиненные классы» (39, 75); «государство по-прежнему оставалось машиной, которая помогает капиталистам держать в подчинении беднейшее крестьянство и рабочий класс» (39, 79) и т.п.
Ленин видит различие между мелкобуржуазными демократами и большевиками в том, что первые не понимают, что государство есть орган определенного класса, который не может быть примирен с противоположным ему классом. «Отношение к государству – одно из самых наглядных проявлений того, что наши эсеры и меньшевики вовсе не социалисты (что мы, большевики, всегда доказывали), а мелкобуржуазные демократы с почти социалистической фразеологией» (33, 8). Ленин утверждает, что, по Марксу, государство не могло бы ни возникнуть, ни функционировать, если бы было возможно примирение классов. Он обвиняет «мещанских и филистерских профессоров и публицистов» в том, что они, ссылаясь на Маркса, утверждают, что государство классы примиряет. «По Марксу, – писал Ленин, – государство есть орган классового господства, орган угнетения одного класса другим, есть создание «порядка», который узаконяет и упрочивает это угнетение, умеряя столкновение классов. По мнению мелкобуржуазных политиков, порядок есть именно примирение классов, а не угнетение одного класса другим; умерять столкновение – значит примирять, а не отнимать у угнетенных классов определенные средства и способы борьбы за свержение угнетателей» (33, 7). Но если это действительно так, если классовые противоречия непримиримы, то государству, будь то буржуазному или пролетарскому, отводится роль органа насилия, террора по отношению к противоположным классам и социальным слоям.
С. 123
Если, говорит Ленин, государство есть особая организация силы, есть организация насилия для подавления какого-либо класса, то какой же класс должен подавлять пролетариат? И отвечает: «Конечно, только эксплуататорский класс, т.е. буржуазию. Трудящимся нужно государство лишь для подавления сопротивления эксплуататоров, а руководить этим подавлением, провести его в жизнь в состоянии только пролетариат...» (33, 24).
Согласно Ленину и марксизму вообще государство есть надстройка, обусловленная экономическим базисом. Именно базисные отношения определяют собой государство и это положение наводит на мысль понимания государства как второстепенного социального явления. Однако Ленин, как и Маркс, подчеркивая всемерно активную роль надстройки, исходит из того, что государство может перевернуть все. Это страшный рычаг, который и перевернул в бывшем СССР за 75 лет экономику, культуру, мораль, человеческие отношения, нарушил экологию так, что нужны многие десятилетия, если не века, чтобы восстановить все порушенное.
Основу марксистско-ленинского понимания государства образует представление о том, что государство есть особый аппарат насилия, использующий публичную власть в целях поддержания политического господства того класса, который является главенствующим в экономике. Исходя из положения «Манифеста Коммунистической партии» о том, что государство представляет собой организованное насилие одного класса для подавления другого, Ленин считал, что функция насилия, осуществляемая государственной машиной, является превалирующей, если не единственной в деятельности государства.
Сердцевину ленинского понимания государства составляет и утверждение о возникновении государства как продукта распада общества на враждебные классы, противоречия между которыми и борьба которых непримиримы. Это ленинское понимание государства четко выражено в «Государстве и революции» и в лекции «О государстве». В теории большевизма преобладает утверждение, что все государственные формы, все институты публичной власти являются воплощением диктатуры того класса, который руководит обществом. Пожалуй, наиболее ясно о происхождении государства Ленин высказывается в лекции «О государстве»: «История показывает, что государство, как особый аппарат принуждения людей, возникло только там и тогда, где и когда появлялось разделение общества на классы – значит, разделение на такие группы людей, из которых одни постоянно могут присваивать труд других, где один эксплуатирует другого» (39,69). Лишь тогда, когда появилась первая форма деления общества на классы, тогда, когда появилось рабство, полагает Ленин, когда упрочилось существование класса рабовладельцев, явилось рабовладельческое государство. Стоит отметить одно положение Ленина, которое противоречит его общему
С. 124
представлению о классовом характере происхождения государства, Так, в планах книги «Государство и революция» Ленин писал: «I. Введение. (Государство в доклассовом и в классовом обществе. Что такое государство?)» (33, 309). Из этого следует, что, вопреки основным своим взглядам, Ленин допускал известные колебания о возможности государства в доклассовом обществе. В целом же автор «Государства и революции» резко выступал против внеклассового понимания происхождения государства. На вопрос о том, почему явилась надобность в государстве, «надобность в особых, над обществом поставленных, отчуждающих себя от общества отрядах вооруженных людей (полиция, постоянная армия), западноевропейский и русский филистер склонен отвечать парой фраз, заимствованных у Спенсера или у Михайловского, ссылкой на усложнение общественной жизни, на дифференциацию функций и т.п.» (33, 10). Но это-то верно и у Спенсера, и у Михайловского. Между тем Ленин еще в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов», написанной весной-летом 1894 г., критиковал Михайловского за представления о том, что семья как ячейка всякого общества разрослась в племя, а племя разрослось в государство. Эти представления Михайловского Ленин называет ребяческим вздором и чисто буржуазной идеей. Однако это вовсе не буржуазная концепция происхождения государства, это – патриархальная теория происхождения государства, восходящая к аристотелевской «Политике». Однако многочисленные теории происхождения государства Лениным никогда не обсуждались.
Если государство связано с насилием, означает насилие, подавление, то до тех пор, говорит Ленин в «Государстве и революции», пока существует государство, свободы нет. А тогда, когда будет свобода, государства не будет. Эта мысль повторяется Лениным. В подготовительных материалах к этой книге он писал о пролетарском государстве: «...Государство нужно не для свободы, а для подавле-ния...противников пролетариата» (33, 169). Ленин не расшифровывает, кто эти противники. Но по смыслу это – все собственники, т.е. абсолютное большинство населения, которое и должен подавлять пролетариат. Таков конечный вывод этого большевистского Евангелия насилия и террора.
Конечно, политическая идеология классового насилия вовсе не плод воображения Ленина и его учителей. Еще в период глубокой древности уходит представление о по крайней мере двух сторонах деятельности государственности. С одной стороны, это организованное насилие. С другой – общие блага, или то, что мы называем общественным или всеобщим благосостоянием. Абсолютизация одной из этих сторон вела к признанию, что суть государства либо в насилии, либо в определенном способе государственной власти, которая и обеспечивает общие блага. Отсюда восходящая к Аристотелю идея правильных и
С. 125
неправильных форм государства, по-своему интерпретированная множеством государствоведов и обретшая наиболее прогрессивные формы в политико-правовом учении Монтескье, Канта и др. В связи с социально-историческим контекстом теоретических представлений о государстве складывается либо теория насилия, либо наука о благой жизни. К чести представителей буржуазной политико-правовой мысли, они рассматривали обе ипостаси государства, а не абсолютизировали ни одну из названных сторон, во всяком случае большинство теоретиков государства признавали как принудительный характер государственной власти, так и стремление и способность государства осуществлять общие блага, действовать во всеобщих интересах.
Безусловно, Маркс и Энгельс абсолютизировали в целом насильственную сторону государства, исходя из идеи непримиримости классовой борьбы. Это четко выражено, начиная с их первых совместных трудов: «Немецкой идеологии» и «Манифеста Коммунистической партии». Но они абсолютизировали насильственную сторону государства только в целом, а не вообще. Уже в «Капитале» Маркс выдвигает идею о том, что каждое государство, с одной стороны, осуществляет правительственную, насильственную власть, а с другой – осуществляет общие дела, вытекающие из природы всякого общества. Маркс далее не разрабатывал этого положения, но в «Гражданской войне во Франции» он проявляет понимание, что человечество объединяет не только угроза гибели, но и способность к выживанию, преодолению тех препятствий, которые встают на пути общества. И в названной работе он выдвигает мысль о правомерных функциях государственной власти. Не исключено, что новейшие исследования в области археологии, антропологии и этнографии побудили Маркса и Энгельса отойти от чисто классовой теории происхождения и сущности государства.
Вот что писал в 1871 г. Маркс в «Гражданской войне во Франции»: «...Задача состояла в том, чтобы отсечь чисто угнетательские органы старой правительственной власти, ее же правомерные функции отнять у такой власти, которая претендует на то, чтобы стоять над обществом, и передать общественным слугам общества» (МЭС, 17, 344). Маркс не расшифровывает понятия «правомерные функции», но ясно, что это нечто вроде «общих дел» всякого общества, это функции, связанные не с насилием, а с деятельностью государства как определенного управляющего устройства. «Правомерные функции» означают не что иное, как функции, осуществляемые в интересах всего общества. Это был новый подход, мимо которого не должны были пройти последовательные сторонники и ученики Маркса. Но Ленин проходит мимо приведенного положения. Правда, он цитирует его в «Государстве и революции» (33, 51). Но никаких суждений, размышлений о новом марксовом подходе к анализу многогранной деятельности государства у Ленина нет. Он остался на старой марксо-энгель-
С. 126
совской позиции, сформулированной основоположниками марксизма еще в 40-х годах XIX в.
Государство, по Энгельсу, это сила, стоящая над обществом. Ленин ссылается в «Государстве и революции» на то, что «Энгельс развертывает понятие той «силы», которая называется государством, силы, происшедшей из общества, но ставящей себя над ним и все более и более отчуждающей себя от него. В чем состоит, главным образом, эта сила? В особых отрядах вооруженных людей, имеющих в своем распоряжении тюрьмы и прочее...
...Постоянное войско и полиция суть главные орудия силы государственной власти, но – разве может это быть иначе» (33, 9). Это положение повторяется несколько раз в «Государстве и революции», а затем и в других ленинских работах. Так, в статье «К лозунгам», написанной в середине июля 1917г., Ленин говорит: «Государство есть прежде всего отряды вооруженных людей с материальными привесками вроде тюрем – писал Фридрих Энгельс» (34, 14). Это одномерное, одностороннее понимание государства как только силы. Другие грани государства остаются вне поля зрения Ленина. Но не Маркса, как мы видели, следуя за его положениями в «Капитале», и в «Гражданской войне во Франции». Но даже не Энгельса, у которого Ленин в основном заимствует классовую концепцию государства. Конечно, в этом вопросе труд Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» для Ленина был важнейшей точкой отсчета для характеристики государственности.
Но и у Энгельса в «Анти-Дюринге» намечается более широкое понимание государства, связанное с разделением труда и развитием родовой общины. Правда, после «Анти-Дюринга» была- написана книга «Происхождение семьи, частной собственности и государства», откуда Ленин черпал свои взгляды на происхождение и сущность государства. Но ведь шесть лет спустя после написания главной эн-гельсовской работы о государстве появляются иные соображения Энгельса по вопросу о происхождении государства, которые дополняют приведенные суждения Маркса в «Капитале» и в «Гражданской войне во Франции». 27 октября 1890 г. Энгельс написал свое известное письмо Конраду Шмидту. Вот интересующий нас отрывок из этого письма, свидетельствующий о продвижении Энгельса к более объемному видению процесса происхождения государства. «В этих нескольких замечаниях о моем понимании отношения производства к торговле товарами и их обоих к торговле деньгами я в основном уже ответил на Ваши вопросы об историческом материализме вообще. Это легче всего понять с точки зрения разделения труда. Общество порождает известные общие функции, без которых оно не может обойтись. Предназначенные для этого люди образуют новую отрасль разделения труда внутри общества. Тем самым они приобрета-
С. 127
ют особые интересы также и по отношению к тем, кто их уполномочил; они становятся самостоятельными по отношению к ним, и – появляется государство. А затем происходит то же, что и при торговле товарами и позднее при торговле деньгами. Новая самостоятельная сила, правда, в общем и целом должна следовать за движением производства, но она, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на условия и ход производства в силу присущей ей или, вернее, однажды полученной ею и постепенно развивавшейся дальше относительной самостоятельности» (МЭС, 37, 416).
В этом энгельсовском положении отсутствуют классы и их борьба между собой. Вместо этого имеет место суждение, что общество порождает определенные общие функции, без которых оно не может обойтись. Эта мысль, достаточно широко известная античным писателям, получила развитие у представителей классической буржуазной политической экономии, философии и государствоведения. Так что Энгельс ничего нового не изобрел. Он просто продвинулся вперед от узкоклассовой точки зрения на происхождение государства и в письме к Конраду Шмидту показал, что он развивал свои представления о государстве в русле уже сложившейся государственно-правовой теории. Новым было и прямое выведение Энгельсом возникновения государства из разделения труда внутри общества, не связанное с образованием классов. Это был гигантский шаг вперед от «Происхождения семьи, частной собственности и государства». И хотя Энгельс больше не возвращался к этому вопросу, но общее представление его и Маркса о происхождении государства явно начало смещаться от чисто классовой позиции в вопросе о происхождении и понимании государства.
Замечает ли Ленин эти изменения, эти смещения, и мы бы сказали развитие взглядов основоположников марксизма? Судя по всему, нет! Во всяком случае в труде «Государство и революция» он остается на старых позициях Маркса и Энгельса. Для него оставалась священным писанием по этому вопросу, «Ветхим заветом» концепция государства в «Происхождении семьи, частной собственности и государства». Не случайно в лекции «О государстве» в Свердловском университете 11 июля 1919 г. он настоятельно советовал аудитории ознакомиться с сочинением Энгельса, где, как он утверждал, каждое слово сказано не наобум, а написано на основе значительного политического и исторического материала. Но лекция «О государстве» была прочитана спустя 35 лет после написания энгельсовского труда и не учитывала известных изменений взглядов Энгельса по этому вопросу. Таким образом, Ленин не пошел вперед за развивающими свои взгляды основоположниками марксизма, а отошел от них назад, что свидетельствует о крайней бедности теоретических представлений Ленина о государстве.
С. 128
Если государство есть лишь орудие насилия в руках господствующего класса, а именно так понимал Ленин государство, то оно представляет собой абсолютное зло, которое подлежит уничтожению. Отсутствие действительно теоретического подхода привело Ленина к отказу от идеи скрепления элементов общества в единое целое с помощью государства. Он следует за мыслью Энгельса о необходимости выкинуть на свалку истории хлам государственности.
8 известном «Введении» к труду Маркса «Гражданская война во Франции» Энгельс писал: «По учению философов, государство есть «осуществление идеи» или, переведенное на философский язык, царство божие на земле, государство является таким поприщем, на котором осуществляется вечная истина и справедливость. А отсюда вытекает суеверное почтение к государству и ко всему тому, что имеет отношение к государству, – суеверное почтение, которое тем легче укореняется, что люди привыкают с детства думать, будто дела и интересы, общие всему обществу, не могут быть иначе выполняемы и охраняемы, как прежним способом, т.е. через посредство государства и его награжденных доходными местечками чиновников... В действительности же государство есть не что иное, как машина для подавления одного класса другим и в демократической республике ничуть не меньше, чем в монархии. И в лучшем случае государство есть зло, которое по наследству передается пролетариату, одержавшему победу в борьбе за классовое господство; победивший пролетариат, так же, как и Коммуна, вынужден будет немедленно отсечь худшие стороны этого зла, до тех пор пока поколение, выросшее в новых, свободных общественных условиях, окажется в состоянии выкинуть вон весь этот хлам государственности» (МЭС, 22, 200–201). Конечно, энгельсовская концепция о предшествовавших ему философах и государствоведах по крайней мере упрощена. Политическая мысль всегда дифференцированно относилась к различным государственным устройствам по признаку их функционирования в интересах общего блага или в своекорыстных интересах правителя и т.д. По сути дела Энгельс возвращается к идеям «Происхождения семьи, частной собственности и государства» от высказанных им мыслей в письме к Конраду Шмидту. Приведенное положение Ленин цитирует с явной симпатией в труде «Государство и революция».»...Почему только новое поколение в состоянии будет совсем выкинуть вон весь этот хлам государственности (слова Энгельса из «Введения» 1891 г. к «Гражданской войне во Франции»), – этот вопрос связан с вопросом о преодолении демократии...» (33, 80). Рассмотрение ленинской проблемы «преодоления демократии» еще впереди, а пока обратим внимание на оценку Лениным форм государства как различных способов устройства государственной машины насилия.
С. 129
В лекции «О государстве» Ленин утверждает, что буржуазия, называя свое государство свободным, лжет, ибо до тех пор, пока есть частная собственность, буржуазное государство, будь оно демократической республикой или монархией, всегда является машиной для подавления рабочих. И Ленин в качестве примера ссылается на Швейцарию и Соединенные Штаты Америки. При этом он не затрудняет себя соответствующими аргументами. Его вывод: «...Сила капитала – все, биржа – все, а парламент, выборы – это марионетки, куклы...» (39,83). Так Ленин отказался признать прогрессивный характер парламентских институтов. Большая неправда и в утверждении, что нигде так цинично и беспощадно не господствует капитал, как в Швейцарии и в Соединенных Штатах Америки. Ленин, проживший полтора десятка лет в Швейцарии, дававшей пристанище различного рода революционерам, в том числе и большевикам, так и не понял существа современного ему демократического буржуазного государства.
Весьма схематично высказывается Ленин о формах государства. Он оперирует понятиями, известными уже из гимназических учебников по истории. Так, отметив, что формы государства были чрезвычайно разнообразны, в лекции «О государстве» Ленин писал о сложившемся уже в древней Греции и Риме различии между монархией и республикой, между аристократией и демократией. При этом теоретические вопросы различия государственных форм Лениным не обсуждаются. Он лишь констатирует наличие тех или иных форм государства в различные исторические периоды и в различных странах. И в этом также проявляется слабость Ленина как теоретика. В вопросах государства, в учении о государстве он выступает как прагматик, но не как теоретик.
В то же время Ленин, для того чтобы противопоставить буржуазному или иному «эксплуататорскому» государству переходное государство рабочих, использует понятие «государство в собственном смысле слова» и «не государство в собственном смысле слова». К первым он относит государства, действующие как аппарат насилия меньшинства над большинством, а ко вторым – государство, переходное от капитализма к коммунизму, государство, подавляющее сопротивление меньшинства большинством бывших угнетенных. В работе «Задачи пролетариата в нашей революции (проект платформы пролетарской партии)» – апрель 1917 г. – Ленин пишет, что жизнь и революция создали на деле, хотя и в зачаточной форме, новое «государство», которое не является «государством в собственном смысле слова». А что же такое государство в собственном смысле слова? Это, по Ленину, «командование над массами со стороны отрядов вооруженных людей, отделенных от народа.
Наше рождающееся новое государство есть тоже государство, ибо нам необходимы отряды вооруженных людей, необходим строжай-
С. 130
ший порядок, необходимо беспощадное подавление насилием всяких попыток контрреволюции и царистской и гучковски-буржуазной.
Но наше рождающееся, новое государство не есть уже государство в собственном смысле слова, ибо в ряде мест России эти отряды вооруженных людей есть сама масса, весь народ, а не кто-либо над ним поставленный, от него отделенный, привилегированный, практически несменяемый» (31, 180). Это различение «государства в собственном смысле слова» и «государства не в собственном смысле слова» вовсе не есть плод теоретических рассуждений. Ничего кроме банальности вроде «стол в собственном смысле слова» и «стол не в собственном смысле слова» оно не содержит. Пожалуй, на этом заканчиваются «теоретические» суждения Ленина о государстве в труде «Государство и революция», где они встречаются несколько раз.
Ленин считает, что большевики ставят своей конечной целью уничтожение государства как всякого организованного и систематического насилия над людьми. В процессе перерастания социализма в коммунизм, по мнению автора «Государства и революции», будет исчезать надобность в насилии вообще, в подчинении одних людей другими, одной части населения другой. И постепенно люди привыкнут к соблюдению элементарных правил поведения без всякого насилия и подчинения. И Ленин возвращается к уже отмеченной нами энгельсовской идее о «хламе государственности». «Чтобы подчеркнуть, – пишет он, – этот элемент привычки, Энгельс и говорит о новом поколении, «выросшем в новых, свободных общественных условиях, которое окажется в состоянии совершенно выкинуть вон весь этот хлам государственности», – всякой государственности, в том числе и демократически-республиканской государственности» (33, 83). Именно коммунизм, по мнению Ленина, создает всякую ненадобность государства, ибо некого подавлять в смысле класса, в смысле постоянной борьбы с определенной частью населения. А до тех пор пролетариату и эксплуатируемым классам необходимо политическое государство в целях полного уничтожения всякой эксплуатации, «т.е. в интересах громаднейшего большинства народа, против ничтожного меньшинства современных рабовладельцев, т.е. помещиков и капиталистов» (33, 25). Ленин в 1917 г., когда Россия превратилась в результате Февральской революции в самую свободную демократическую (по словам того же Ленина) страну мира, так и не понял страшного вреда проповеди разжигания классовой борьбы, вместо того чтобы заняться самоотверженным строительством государственной жизни. Так и не понял он, что только взаимные уступки, компромисс и согласие могут быть надежным фундаментом общественной жизни.
Но если, по Ленину, государство в тех условиях было орудием для подавления и эксплуатации пролетариата, то отсюда вытекает и задача пролетарской революции – уничтожить отчужденное от общества
С. 131
государство, весь его аппарат. По Ленину, задача пролетарской революции чисто отрицательная – уничтожить насильственное буржуазное государство, буржуазное общество. И, как прямо пишет Ленин, «полное уничтожение буржуазии», уничтожение огромного класса. В представлении Ленина, единственной творческой страстью является страсть к разрушению. Дан лишь общий ответ. На смену уничтоженной государственности должна, по Ленину, прийти диктатура пролетариата.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «СИСТЕМА» ТЕРРОРА, ЕГО ИДЕОЛОГИЯ 
О диктатуре пролетариата. Насилие
Не наша задача в этой работе разбирать кардинальные просчеты и ошибочные положения Маркса и Энгельса в оценке государственности и вообще в вопросах государства. Заметим только, что Маркс за 40 лет своей политической деятельности применил термин «диктатура пролетариата» трижды. Несколько раз применил его в своих работах Энгельс. И все это у Маркса – за 40, а у Энгельса – за 50 лет политической и публицистической деятельности. Представляется, что у Маркса и Энгельса «диктатура пролетариата» скорее метафора, чем научный термин. Во всяком случае определение этого понятия основоположники марксизма нигде не дают. В «Капитале» и в основном политическом сочинении Маркса «Гражданская война во Франции» этот термин отсутствует. Он широко введен ортодоксальными и фундаменталистскими последователями Маркса и особенно Лениным. Но, как отмечалось, противоречит нормальной логике и всей политической истории, что целый класс может осуществлять государственную власть.
Напротив, в работе «Государство и революция» диктатура пролетариата – исходный и главный тезис. В маленькой по объему книге – в сотню с небольшим страниц – этот термин в сочетании с термином «пролетарское государство» повторяется, по нашим подсчетам, тридцать семь раз (а если добавить слова: «политическое господство пролетариата», «политическая власть пролетариата», то много больше полусотни), а общее число этого термина, примененного Лениным во всех его пятидесяти пяти томах «полного» собрания сочинений приближается к трем тысячам. По Ленину, смена буржуазного государства пролетарским невозможна без насильственной революции. И это – рефрен всей брошюры «Государство и революция», хотя в одном месте
С. 135
Ленин допускает оговорку, что пролетарское государство (государство диктатуры пролетариата) может сменить буржуазное «по общему правилу, лишь насильственной революцией» (33, 22). Но в целом «Государство и революция» – это апология насильственной революции, апология насилия. Ленин тщательно выписывает положения Маркса и Энгельса о насильственном ниспровержении буржуазии и ни словом не обмолвился о их взглядах на возможность мирного преобразования общественной жизни, хотя высказываний об этом основоположников марксизма, особенно в последний период их жизни и деятельности, достаточно много. Отметим еще и еще раз, что в ленинской мифологии государства идея диктатуры пролетариата есть основной, главный исходный тезис.
Идея диктатуры пролетариата есть идея революционного отрицания всех досоциалистических государственных структур и прежде всего буржуазной государственности. Она означает, как правило, уничтожение прежних, сложившихся ранее политико-правовых учреждений, отмену ранее действовавших принципов организации и деятельности прежних институтов государства в виде, например, парламентаризма и разделения властей, старой политической и правовой культуры. Задачу преемственности в области прежних государственных институтов пролетарская или социалистическая революция не ставила, хотя на практике, в процессе создания своего государства она не могла отказаться от испытанных ранее методов функционирования государственно-правовых структур. Она не ставила перед собой и задачи сохранения всего богатства государственно-правовой культуры, выстраданной цивилизованным человечеством (в виде либерально-демократических начал).
Пролетарская революция и идеи диктатуры пролетариата содержат в себе мощный заряд разрушения. Не случайно в «Государстве и революции» Ленин обрушивается на буржуазное государство и особенно на такую его форму, как демократическая республика. Он исходит из представления, что при чрезвычайном разнообразии государственных форм все буржуазные государства являются, в конечном счете, диктатурой буржуазии. Хотя, говорит Ленин, демократическая республика является наилучшей для пролетариата формой государства при капитализме, однако не следует «забывать, что наемное рабство есть удел народа и в самой демократической буржуазной республике» (33, 20). Этот нигилизм по отношению к буржуазной демократической республике Ленин проводит последовательно во всей своей работе «Государство и революция». «Всевластие «богатства», – писал он, – и потому вернее при демократической республике, что оно не зависит от отдельных недостатков политического механизма, от плохой политической оболочки капитализма. Демократическая республика есть наилучшая возможная политическая оболочка капитализма, и потому ка-
С. 136
питал, овладев через (Пальчинских, Черновых, Церетели и К°) этой наилучшей оболочкой, обосновывает свою власть настолько надежно, настолько верно, что никакая смена ни лиц, ни учреждений, ни партий в буржуазно-демократической республике не колеблет этой власти» (33, 14). Но хотя Ленин в принципе отрицательно относится к буржуазной политико-правовой культуре, он вынужден признать, что демократическая республика означает ближайший подход к диктатуре пролетариата. Она, говорит Ленин, конечно, не устраняет господства капитала, а значит, угнетения масс и классовую борьбу. Но она «неизбежно ведет к такому расширению, развертыванию, раскрытию и обострению этой борьбы, что, раз возникает возможность удовлетворения коренных интересов угнетенных масс, эта возможность осуществляется неминуемо и единственно в диктатуре пролетариата, в руководстве этих масс пролетариатом» (33, 71).
Ленин не скрывает своего негативного отношения к буржуазному парламентаризму, ибо, по его мнению, парламент – это учреждение, в котором лишь болтают со специальной целью надувать «простонародье». В условиях буржуазной парламентарной республики, по Ленину, даже при наличии более или менее полного демократизма, этот демократизм сжат рамками капиталистической эксплуатации и потому остается демократизмом для меньшинства. И Ленин резюмирует: «Свобода капиталистического общества всегда остается приблизительно такой же, какова была свобода в древних греческих республиках: свобода для рабовладельцев» (33, 87). Такое отождествление свободы в греческих республиках со свободой в буржуазно-демократической республике просто удивительно. Ленин закрыл глаза на современные ему реалии буржуазной демократии. Для этой демократии у него одни только черные краски. Это – демократия для «ничтожного меньшинства», демократия только для богатых, ограниченная демократия для бедноты, которая выталкивается из «политики, из активного участия в демократии». И Ленин ссылается на слова Маркса о том, что при капиталистической демократии «угнетенным раз в несколько лет позволяют решать, какой именно из представителей угнетающего класса будет в парламенте представлять и подавлять их!» (33, 88). Поэтому буржуазное государство как особая машина подавления большинства меньшинством эксплуататоров есть государство в собственном смысле слова. Запугивая обывателя, Ленин утверждает, что для подавления большинства эксплуатируемых нужно крайнее свирепство, зверство подавления, нужны моря крови. Это Ленин увидел в Швейцарии, прожив в ней полтора десятка лет?!
Аналогично и отношение Ленина к такому институту буржуазной демократии, как всеобщее избирательное право. Сославшись на положение Энгельса, что всеобщее избирательное право «в теперешнем
С. 137
государстве» является орудием господства буржуазии, Ленин черными мазками описывает этот выстраданный народами институт. «Мелкобуржуазные демократы, – писал он, – вроде наших эсеров и меньшевиков, а также их родные братья, все социал-шовинисты и оппортунисты Западной Европы... разделяют сами и внушают народу ту ложную мысль, будто всеобщее избирательное право «в теперешнем государстве» способно действительно выявить волю большинства трудящихся и закрепить проведение ее в жизнь» (33, 14). Все это грубый просчет Ленина, который не смог выйти за пределы марксистских догм прошлого столетия. А то, что «теперешнее государство» может дать много, свидетельствует победа демократических сил на выборах в Учредительное собрание над большевиками. И вовсе не «теперешнее государство», а государство так называемой диктатуры пролетариата объявило белое черным, не посчитавшись с волей большинства народа России, разогнало Учредительное собрание, совершив после октября 1917 г. второй государственный переворот.
Ленин сочувственно цитирует положение Маркса в его «Гражданской войне во Франции», что преимущество Коммуны состояло в ликвидации разделения властей, что она была не парламентарной, а работающей корпорацией, законодательствующей и исполняющей законы в одно и то же время (33,45). В процессе справедливой в то время критики отдельных негативных сторон буржуазного демократизма Маркс и Энгельс, а вслед за ними и Ленин, который к тому же писал свой труд почти полвека спустя, не сумели верно оценить ряд демократических принципов и институтов буржуазного парламентаризма, в том числе и разделение властей. Справедливости ради следует отметить, что в ранней статье, написанной Энгельсом 25 июня 1842 г., он дает в целом высокую оценку разделению властей. Но вообще основоположники марксизма в своих исследованиях государства прошли мимо концепции разделения властей, не сумели правильно оценить этот важный демократический институт. Это видно из положения Энгельса, полагавшего, что принцип разделения властей «на самом деле есть не что иное, как прозаическое разделение труда, примененное к государственному механизму в целях упрощения и контроля» (МЭС, 5, 203). Ленин же вообще не высказывается прямо о разделении властей, идея которого обсуждалась широко на страницах западноевропейской и особенно русской государствоведческой литературы конца XIX – начала XX вв. И общие ссылки на Парижскую коммуну в «Государстве и революции» не высвечивают эту демократическую прогрессивную концепцию.
Итак, Ленин, высказывавшийся за переход всей власти в центре и на местах к Советам, отверг категорически парламентские формы и институты в труде «Государство и революция». Он отверг и все, что с ними связано, – демократические права и свободы. Большевики во
С. 138
главе с Лениным считали парламентаризм пройденным этапом, исторически себя изжившим. Именно Советы рассматривались большевиками как универсальная форма демократии, которая, по их мнению, должна была прийти на смену парламентским структурам не только в России, но и на Западе. Не случайно в апреле 1917 г. Ленин писал: «...Не парламентарная республика, – возвращение к ней от С.Р.Д. было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху» (31, 115). Заслугу Парижской коммуны Ленин видел в том, что она заменила буржуазный парламентаризм новыми представительными учреждениями, в которых парламентарии должны сами работать, сами исполнять свои законы и проверять то, что получается в жизни. В результате, писал Ленин в «Государстве и революции», представительные учреждения сохраняются, но парламентаризма, как особой системы, как разделения законодательного и исполнительного труда, здесь нет.
Но не только парламентаризм, по Ленину, является свойством, присущим буржуазной государственности. Другой ее ипостасью является централизованная государственная власть, унаследованная буржуазией от абсолютизма. Для этой государственной машины характерны два важнейших учреждения: чиновничество и постоянная армия, обращенные против народных масс. И Ленин приходит к выводу, что прежде всего против этих учреждений должна быть направлена разрушительная сила пролетарской революции. Эта революция может быть только насильственной, хотя Ленин в одном месте «Государства и революции» допускает отдельное исключение. «Мы уже говорили, – писал Ленин, – выше и подробнее покажем в дальнейшем изложении, что учение Маркса и Энгельса о неизбежности насильственной революции относится к буржуазному государству. Оно смениться государством пролетарским (диктатурой пролетариата) не может путем «отмирания», а может, по общему правилу, лишь насильственной революцией». Значит, «по общему правилу», а не всегда! Может быть, это описка? Скорее всего, Ленин не думал ни о каком исключении. Во всяком случае, несколько ниже приведенных строк он уже категорически утверждает: «Смена буржуазного государства пролетарским невозможна без насильственной революции» (33, 22). У Ленина, и это видно из всего текста «Государства и революции», да и всех остальных работ, именно апология насильственной революции, апология, заимствованная из «Манифеста Коммунистической партии». Буржуазное государство, говорит Ленин, должно быть уничтожено в ходе насильственной революции пролетариата и заменено государством пролетарской диктатуры.
Диктатура пролетариата – орудие установления нового, социалистического строя общественной жизни. Пролетариат при помощи своего государства, которое должно прийти на смену уничтоженной им буржуазной государственности, осуществляет подавление сопротив-
С. 139
ления свергнутых им непролетарских социальных слоев и вообще «уничтожает», как отмечалось, буржуазию. Такова схема Ленина. Можно поэтому сказать, что идея пролетарской диктатуры выражает пафос большевистского учения о государстве. Изъять этот исходный тезис большевизма – значит распроститься с данным учением. Ленин не задумывался над тем, что понятие «пролетарское государство» – бессмыслица даже с точки зрения марксизма. Ведь по Марксу и Энгельсу, рабочие, уничтожающие частную собственность и обращающие средства производства в собственность общественную, перестают быть пролетариями. Поэтому «пролетарское государство», равно как и государство «диктатуры пролетариата», является нонсенсом*.
Маркс, Энгельс, а в особенности Ленин апеллировали к тем социальным слоям, которые находились в тотальном отчуждении от общества, порвали все духовные связи и, будучи духовно опустошенными и озлобленными, готовы были идти на беспредел. Они считали, что все, находящееся вне пределов социализма, не имеет права на существование. Человек может быть независимой личностью, если он обладает частной собственностью. Отрицание частной собственности, и об этом мы еще раз скажем, привело, и не могло не привести, к внеправовой ситуации. Еще в работе «Что делать?» сам Ленин писал: «Мы сказали, что социал-демократического сознания у рабочих и не могло быть. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т.е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т.п. Учение же социализма выросло из тех философских, тех экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией. Основатели современного научного социализма, Маркс и Энгельс, принадлежали и сами, по своему со-
*И в дальнейшем, в силу традиции, мы будем пользоваться терминами «диктатура пролетариата», «пролетарское государство», ибо не можем подыскать термина, адекватного тому государственному строю (разве что «тоталитарный»), который должен, согласно марксизму-ленинизму, сменить предшествующий. Скажем только вновь, что классовый признак в типологии государства ничего не проясняет. Никакой класс, ни большой, ни малый, не может сам осуществлять государственную власть Это может сделать только определенная небольшая группа лиц, захватившая власть и прикрывающая ее флером «народных» или «классовых» интересов. Термины «диктатура пролетариата», «пролетарское государство» не представляются научными – в обществе их никогда не было. Этими терминами облекали свой тоталитарный, террористический, попросту бандитский политический режим те, кто десятилетиями управлял огромной страной и навязывал такой же режим сопредельным странам. Во всяком случае термина «пролетарское государство» у Маркса и Энгельса вообще нет, а термин «диктатура пролетариата», как отмечалось, повторяется у обоих всего несколько раз за 40–50 лет политической и публицистической деятельности
С. 140
циальному положению, к буржуазной интеллигенции» (6,30–31). Ха-_(рактерное для вождя большевизма признание, который в дальнейшем будет не просто с подозрением относиться к интеллигенции вообще, и буржуазной в особенности, а предвзято и просто оплевывать ее. Но важнее всего иное признание: что рабочий класс самостоятельно не в состоянии выработать собственной социал-демократической идеологии. Поэтому нелепо и необъяснимо с точки зрения логики, что класс, не способный самостоятельно выработать свою идеологию, должен выступить как освободитель всех иных классов и осчастливить человечество.
В «Государстве и революции» Ленин цитирует следующее положение Энгельса, высказанное им в «Анти-Дюринге»: «Пролетариат берет государственную власть и превращает средства производства прежде .всего в государственную собственность. Но тем самым он уничтожает самого себя как пролетариат, тем самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности, а вместе с тем и государство как государство» (33, 16). Следовало бы Ленину прокомментировать это положение в духе марксизма, что, превращая средства производства в государственную собственность, пролетариат уничтожает себя как пролетариат, ибо по смыслу пролетариат есть класс, лишенный всякой собственности. Но тогда бессмысленно говорить и о пролетарском государстве или о государстве «диктатуры пролетариата».
С точки зрения оценки Ленина как «теоретика» интересно, что в подготовительной работе к труду «Государство и революция» – «Марксизм о государстве» он пишет: «Найти и справиться, говорили ли Маркс и Энгельс до 1871 г. о «диктатуре пролетариата ?» Кажется, нет» (33, 159). Выход Ленин находит в положениях «Манифеста Коммунистической партии», где говорится о коммунистической революции, рабочей революции, пролетарской революции. «...Очевидно, – писал Ленин, – что превращение пролетариата в «господствующий класс», его «организация как господствующего класса», его «деспотическое вмешательство в право собственности» и т.д., это и есть «диктaтypa пролетариата»... И далее: «Государство, т. е. организованный в господствующий класс пролетариат – это и есть диктатура пролетариата» (33, 199). И Ленин вменяет в заслугу Марксу, что он учение о классовой борьбе провел последовательно вплоть до учения о политической власти, о государстве. Ленин не просто в сотни раз превзошел своих учителей в количественном применении термина «диктатура пролетариата», но и в попытках обосновать ее отдельные стороны. Поэтому если Ленина нельзя считать теоретиком государства в собственном смысле слова из-за отсутствия соответствующих теоретических исследований и суждений, то вполне справедливо отнести его к крупнейшим пропагандистам идей диктатуры пролетариата, может быть, даже считать его ее «теоретиком» и теоретиком
С. 141
диктатуры вообще. При этом не обходится без обычных для Ленина противоречий. В одном месте он говорит о диктатуре пролетариата как власти, которую пролетариат не делит ни с кем, в других местах у него диктатура пролетариата – это власть пролетариата и беднейших крестьян, в третьих местах – диктатура пролетариата – это власть, которую пролетариат осуществляет в союзе с полупролетарскими массами и т.д.
Именно в «Манифесте Коммунистической партии» Ленин открыл одну «из самых замечательных и важнейших идей марксизма в вопросе о государстве: именно идею «диктатуры пролетариата». При этом Ленин утверждает, что так стали говорить Маркс и Энгельс после Парижской коммуны. Но где стали говорить, когда? Обобщая мысль, что всякое государство, в том числе и пролетарское, есть организация насилия, Ленин писал далее в «Государстве и революции»: «Учение о классовой борьбе, примененное Марксом к вопросу о государстве и о социалистической революции, ведет необходимо к признанию политического господства пролетариата, его диктатуры, т.е. власти, неразделяемой ни с кем и опирающейся непосредственно на вооруженную силу масс. Свержение буржуазии осуществимо лишь превращением пролетариата в господствующий класс...
Пролетариату необходима государственная власть, централизованная организация силы, организация насилия и для подавления сопротивления эксплуататоров и для руководства громадной массой населения, крестьянством, мелкой буржуазией, полупролетариями в деле «налаживания» социалистического хозяйства» (33, 26). Ленин вновь выступает с проповедью насильственной деятельности пролетарского государства, добавляя к этому мысль о необходимости пролетарскому государству решать хозяйственные задачи. Но проповедь насилия у него превыше всего.
Повторяем, идея соглашения классов Ленину ненавистна. Мелкобуржуазных демократов он называет якобы социалистами за то, что они заменяли классовую борьбу мечтаниями о соглашении классов, обвиняет их в утопизме и предательстве интересов трудящихся. Это специальная сторона труда «Государство и революция», на страницах которого Ленин воюет со своими идейными противниками. Всюду перед ним образ врага. Это тот образ врага, что и в фашизме. И он, этот образ, обусловливает насилие и террор по отношению к инакомыслящим вплоть до их физического уничтожения. Это и имело место сразу же после октября 1917 г. и достигло своего апогея в 30-е годы в бывшей советской империи, а затем и в странах так называемого социалистического лагеря, в бесчисленных судебных и внесудебных расправах. У большевиков, как и у перенявших ряд их идей фашистов, несмотря на многие, порой глубокие различия, один бог – террор, те же вожди – апостолы.
С. 142
Итак, в «Государстве и революции» Ленин многократно говорит о необходимости диктатуры пролетариата как неразделяемой ни с кем власти пролетариата. Это потом он скажет о диктатуре пролетариата как о классовом союзе с крестьянством и другими социальными слоями при руководящей роли рабочего класса. А пока в «Государстве и революции» он рассматривает диктатуру пролетариата как власть, неразделяемую ни с кем. Позднее он отождествит в «Очередных задачах Советской власти» и в ряде других работ диктатуру пролетариата с единоличной диктаторской властью, диктатуру вождей с диктатурой масс и т.д.
Ленин предельно откровенен в объяснении необходимости пролетарского государства. «Пролетариату, – писал он в этой книге, – нужно государство как особая организация насилия против буржуазии». Речь, как видно, идет о прямом обосновании насильственной задачи пролетарского государства. Если к тому же принять во внимание, что под буржуазией Ленин понимал всех, обладающих частной собственностью, то приведенное его положение означало провозглашение всеобъемлющего, тотального террора и насилия. Он далее писал, что оппортунизм не доводит признания борьбы классов до самого главного – «до периода свержения буржуазии и полного уничтожения ее. В действительности этот период неминуемо является периодом невиданно ожесточенной классовой борьбы, невиданно острых форм ее, а следовательно, и государство этого периода неизбежно должно быть государством по-новому демократическим (для пролетариата и неимущих вообще) и по-новому диктаторским (против буржуазии)» (33, 35). Слова Ленина: «по-новому демократическим» означали не что иное, как идеологический штамп для привлечения социальных низов. Но на деле речь шла уже о полном уничтожении класса частных собственников, т.е. явного большинства. Несообразность части приведенного положения в том, что после создания пролетарского государства и взятия государством, т.е. «организованным в господствующий класс пролетариатом» основных средств производства, согласно большевистской доктрине, уничтожается пролетариат как класс, лишенный собственности, и ликвидируются неимущие.
Более того, недостаточно признавать лишь борьбу классов. Только тот марксист, по словам Ленина, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата. «Ограничивать марксизм, – писал Ленин, – учением о борьбе классов – значит урезывать марксизм, искажать его, сводить его к тому, что приемлемо для буржуазии. Марксист лишь тот, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата. В этом самое глубокое отличие марксиста от дюжинного мелкого (да и крупного) буржуа. На этом оселке надо испытывать действительное понимание и признание марксизма» (33, 34). Позднее, несколько месяцев спустя,
С. 143
30 декабря 1917г. (12 января 1918г.) Ленин в проекте резолюции ЦК РСДРП(б) об исключении С.А. Лозовского из партии писал: «...невозможна совместная работа в рядах одной партии с человеком, не понявшим необходимость диктатуры пролетариата, признанной нашей партийной программой, не понявшим, что без такой диктатуры, т.е. без систематического, беспощадного, не останавливающегося ни перед какими буржуазно-демократическими формулами подавления сопротивления эксплуататоров, немыслим не только социалистический, но и последовательно демократический переворот» (35, 214). Это Ленин писал уже после октябрьского переворота, когда на практике начала осуществляться насильственная государственная власть большевизма со всем ее беспощадным насилием. Диктатура пролетариата – государство без стабильных законов и законности, без правопорядка. Государство в этом случае – это сам диктатор, вождь, кормчий государства с его несколькими приближенными. Но ведь когда писалась брошюра «Государство и революция», Россия, по многократным высказываниям того же Ленина, была самой свободной страной в мире из всех воюющих стран. В докладе на собрании большевиков – участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов 4 (17) апреля 1917 г. Ленин писал, что этот период характеризуется не только максимумом легальности, но и отсутствием насилия над массами. Это положение Ленин повторяет и в «Задачах пролетариата в нашей революции (проекте платформы пролетарской партии)», написанном 10 (23) апреля 1917 г., и в «Докладе о текущем моменте и об отношении к Временному правительству» на Петроградской общегородской конференции РСДРП(б) 14 (27) апреля 1917 г., и в ряде работ, в частности, в «Детской болезни «левизны» в коммунизме», написанной в апреле – мае 1920 г. К чему же было тогда, в условиях ненасилия над массами требовать диктатуры пролетариата, требовать беспощадного насилия и террора по отношению к имущим социальным слоям? Объясняется это лишь тем, что идея диктатуры пролетариата выдвинута Лениным в качестве исходного и главного тезиса в большевистском учении о государстве, а точнее, в ленинской мифологии о государстве. При этом, по Ленину, несмотря на возможное огромное обилие и разнообразие политических форм при переходе от капитализма к коммунизму, «сущность будет при этом неизбежно одна: диктатура пролетариата» (3, 35).
. Ленину, безусловно, были близки суждения Маркса о насилии как повивальной бабке истории. Он верил в могущество насилия, а после октябрьского переворота и в годы гражданской войны окончательно поверил в его действенность, в то, что насилие оправдано всегда в отношении как прямых, так и потенциальных врагов. Для Ленина насилие – альфа и омега государственной идеи. Правда, он считал, что с развитием переходного государства насилие будет постепенно
С. 144
исчезать, но сразу после октябрьского переворота проявил явное стремление ожесточить и обострить насилие беспредельно не только против «эксплуататорских» классов, но и против крестьян, да и самих рабочих. Поэтому с полным правом можно сказать, что Ленин – апостол насилия. В идеях некоторых русских народников, Ткачева, Маркса, Энгельса, а также ряда французских революционеров Ленин нашел «доказательство» того, что горстка волевых, агрессивно настроенных людей может захватить государственную власть и удержать ее, установив насильственно централизованный репрессивный тоталитарный режим.
Пристрастие Ленина к якобинцам уже отмечалось. Возвращение к этому вопросу связано с оценкой ленинского характера самим Лениным. Так, в заметке «Почему я вышел из редакции «Искры»?», написанной между 25 и 29 ноября (8 и 12 декабря) 1903 г., Ленин пишет, что его обвиняют в «самодержавии», в создании робеспьеровского режима казней (8, 101). В другом месте он писал: «Мне говорят, что Ленин только и делал, что беспрестанно повторял по адресу оппозиции: «слушайся и не рассуждай!»... Это не совсем так» (8, 140). Не совсем так, но все-таки так! Не случайно Ленину дали прозвище «три Д»: демагог, догматик, деспот. Когда его попросили расшифровать эти три «Д», он их точно угадал и добавил, что его прозывают «цепной пес» (У истоков Самиздата – к 100-летию со дня рождения Константина Паустовского // Литературная газета, 27 мая, 1992.). Редактируемую им «Искру» Ленин называл «Горой», в противовес «Жиронде» (5, 273). В работе «Шаг вперед, два шага назад», написанной в феврале – мае 1904 г., Ленин утверждал, что «разделение на большинство и меньшинство есть прямое и неизбежное продолжение того разделения социал-демократии на революционную и оппортунистическую, на Гору и Жиронду, которое не вчера только появилось не в одной только русской рабочей партии и которое, наверное, не завтра исчезнет» (8, 330). Естественно, что себя Ленин причислял к якобинцам. «Якобинец, – писал он в той же работе, – неразрывно связанный с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, это и есть революционный социал-демократ. Жирондист, тоскующий о профессорах, гимназистах, боящийся диктатуры пролетариата, вздыхающий об абсолютной ценности демократических требований, это и есть оппортунист» (8,370).
К слову сказать, хотя Ленин был далек от вздохов «об абсолютной ценности демократических требований», он довольно часто проявлял свой оппортунизм. Так, сначала он выступал за правление большинства и настаивал на Учредительном собрании, как выразителе его воли. А затем, без всяких доказательств и вопреки им, заявил, что большинство за ним, разогнал Учредительное собрание, большинство депутатов которого было против него, и захватил власть силой. Так, на выбо-
С. 145
pax в Учредительное собрание большевики собрали 22,5 процента голосов, т.е. меньше четверти. Они – и это реальный факт – явно не имели на своей стороне большинства населения. Представители же эсеров, не считая меньшевиков, собрали 55 процентов голосов, т.е. имели на своей стороне большинство населения. Поэтому очевидна несостоятельность утверждений о сознательном социалистическом выборе масс в октябре 1917 г. в том виде, как понимали социализм Маркс и Энгельс. Разгон Учредительного собрания, организованный Лениным, до предела обнажил его якобинскую, диктаторскую сущность. Не случайно Ленин возлагал свои надежды на меньшинство – пролетариат. В статье «Прикрытие социал-шовинистской политики интернационалистскими фразами», напечатанной 21 декабря 1915 г., Ленин утверждал: «...Сыграть роль якобинцев 1793 года может в войне 1914–1915 гг. только пролетариат, совершающий победоносную социалистическую революцию» (27, 91). Именно пролетариат и себя, как его представителя, отождествлял Ленин с якобинцами и осуществляемой ими диктатурой. Осуществление после октября 1917 г. так называемой диктатуры пролетариата, а на самом деле – якобинского террора, ярым приверженцем которого был Ленин, привело к неслыханным бедствиям в России. В какой-то мере сбылось пророчество Плеханова в статье, опубликованной три дня спустя после октябрьского переворота и включенной в сборник «Год на Родине». Плеханов писал: «Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну, которая, в конце концов, заставит его отступить далеко назад от позиций, завоеванных в феврале и в марте нынешнего года», т.е. 1917г.
Диктатура пролетариата по Ленину – это государство переходного периода от капитализма к коммунизму. Он считал в «Государстве и революции», что сущность учения Маркса о государстве осознана только тем, кто осознал, что диктатура одного класса является необходимой не только для любого классового общества вообще, не только для пролетариата, свергнувшего буржуазию, но и для всего исторического периода, «отделяющего капитализм от «общества без классов», от коммунизма» (33,35). Диктатура пролетариата, как государство переходного периода, есть «переход от государства к негосударству, т.е. «больше не государство в собственном смысле»« (33, 179). Пролетариату, говорит Ленин в «Государстве и революции», только на время нужно государство.
Любопытно стремление прикрыть флером благопристойности государство, которое должен создать пролетариат на обломках буржуазной государственности. Оказывается, поскольку диктатура пролетариата есть переходное государство, имеющее задачей создание коммунистического общества, государство, действующее в интересах якобы
С. 146
абсолютного большинства, и продолжающее оставаться машиной для подавления, она «уже не государство в собственном смысле» (33, 90). Лишь при капитализме, утверждает Ленин, мы имели государство в собственном смысле слова, особую машину для подавления одного класса другим и притом большинства меньшинством. Далее говорится, что подавление меньшинства эксплуататоров – «дело настолько, сравнительно, легкое, простое и естественное, что оно будет стоить гораздо меньше крови, чем подавление восстаний рабов, крепостных, наемных рабочих, что оно обойдется человечеству гораздо дешевле» (33, 90). Иначе, как игрой слов, это не назовешь. История бывшей советской империи – это история о многих миллионах расстрелянных, замученных из самых различных слоев. И уже совершенно утопическое заявление, что пролетариату (а на деле – действующей от его имени большевистской элите) лишь на время необходимо государство. Приведя слова Маркса и Энгельса из «Манифеста Коммунистической партии»: «государство, то есть организованный в господствующий класс пролетариат», Ленин заключает, что «эта теория Маркса неразрывно связана со всем его учением о революционной роли пролетариата в истории. Завершение этой роли есть пролетарская диктатура, политическое господство пролетариата» (33, 26).

Идея неограниченной законом и опирающейся на насилие власти пролетариата означала на деле приговор о смерти для многочисленных социальных групп, фактически большинства народа. Но кто дал право одному классу приговаривать к социальной, моральной, политической, наконец, к физической смерти другие классы, объявленные вождями пролетариата реакционными классами. Не случайно Ленин в молодости настаивал на том, что «в марксизме нет и грана морали». Так, в работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», написанной в конце 1894 – начале 1895 гг., Ленин писал: «Нельзя не признать поэтому справедливости утверждения Зомбарта, что «в самом марксизме от начала до конца нет ни грана этики»: в отношении теоретическом – «этическую точку зрения» он подчиняет «принципу причинности»; в отношении практическом – он сводит ее к классовой борьбе» (1, 440–441). Действительно, ни в большевистской теории классовой борьбы, ни в учении о диктатуре пролетариата нет ни грана морали. Не поддается ни теоретическому, ни практическому обоснованию исходный тезис Ленина, что лишенная всякого нравственного начала диктатура «пролетариата» призвана осчастливить человечество, излечить его от недугов, что именно пролетариат, являющийся, по словам Энгельса, продуктом разложения всех сословий, представляет собой единственно прогрессивную силу современного общества. Не правильнее ли было бы предположить, что класс, которому нечего терять, легко увлечь идеями насилия и террора, спровоцировать на различные действия, оборачивающиеся неисчислимыми бедами.
С. 147
Обозленному и униженному классу, которому нечего терять, не до мук совести, добра и морали. Но Ленин упорно продолжает утверждать, что развитие к коммунизму не может идти иначе, как через диктатуру пролетариата, «ибо сломить сопротивление эксплуататоров-капиталистов больше некому и иным путем нельзя» (33, 88).
За многочисленными ленинскими высказываниями о диктатуре пролетариата, попытками ее определения, обозначениями различного рода, облеченными в наукообразные формы, за отождествлением диктатуры пролетариата с диктатурой вождей, единоличной властью, вырисовывается настоящая, действительная диктатура. Но не диктатура пролетариата, а диктатура против всех классов, в том числе и против пролетариата, против всех социальных групп, больших и малых. Диктатура есть всегда диктатура. Ее не может осуществлять ни класс, ни его значительное большинство или даже меньшинство. Ее осуществляет небольшая группа лиц, захватившая власть, типа Политбюро, ЦК КПСС (пока он не вырос до нескольких сотен членов и кандидатов), и держащая эту власть сугубо репрессивными методами, которые в бывшем Союзе превратились в тоталитарные, при поддержке этих методов одурманенными массами, находящимися в состоянии именно массового психоза.
Да и сам Ленин неоднократно высказывал мысль о том, что целый класс, в том числе пролетариат, не может осуществлять государственную власть. Следует отметить, что как фашизм, предельно откровенно, так и большевизм (в более завуалированной, а подчас и в неприкрытой форме) в дополнение к осуществлению партийно-государственной диктатуры проповедовали и авторитарную власть вождей. Еще в молодости Ленин в статье «Насущные задачи нашего движения», написанной в октябре – начале ноября 1900 г., писал: «Ни один класс в истории не достигал господства, если он не выдвигал своих политических вождей, своих передовых представителей, способных организовать движение и руководить им» (4, 375). Правда, Ленин в «Государстве и революции» еще ничего не говорит о роли вождей или партии в осуществлении диктатуры пролетариата. Либо еще не настало время, либо и без слов все было ясно. Но вскоре речь пойдет о том, что партия есть становой хребет диктатуры пролетариата. Причем, разумеется, не вся партия, а ее верхушка в лице вождей. И здесь появляется вопрос о роли личности в истории. В эпоху после октябрьского переворота в России она – и это подтверждается историческими фактами – была определяющей. В «Очередных задачах Советской власти» Ленин уже отождествлял диктатуру пролетариата с единоличной властью, а в «Детской болезни «левизны» в коммунизме» – с диктатурой партии.
Так, в «Очередных задачах Советской власти» Ленин писал: «Что диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных
С. 148
движений выразителем, носителем, проводником диктатуры революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории... Поэтому решительно никакого принципиального противоречия между советским (т.е. социалистическим) демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет» (36, 199). Это написано немного более полугода после написания «Государства и революции», в апреле 1918 г. И здесь Ленин достаточно откровенно говорит о том, что диктатура отдельных лиц является выразителем, носителем, проводником революционных классов. Значит, и диктатура «пролетариата» является фикцией, ибо ее носителем, выразителем и проводником являются отдельные диктаторы. Эта мысль повторяется Лениным в другом месте «Очередных задач Советской власти»: «По второму вопросу, о значении именно единоличной диктаторской власти с точки зрения специфических задач данного момента, надо сказать, что всякая крупная машинная индустрия, – т.е. именно материальный, производственный источник и фундамент социализма – требует безусловного и строжайшего единства воли, направляющей совместную работу сотен, тысяч и десятков тысяч людей... Но как может быть обеспечено строжайшее единство воли? – Подчинением воли тысяч воле одного...
...Сегодня та же революция и именно в интересах ее развития и укрепления, именно в интересах социализма требует беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса...
...Вся наша задача... встать во главе истомленной и устало ищущей выхода массы, повести ее по верному пути, по пути трудовой дисциплины, по пути согласования задач митингования об условиях работы и задач беспрекословного повиновения воле советского руководителя, диктатора, во время работы» (36, 200–201). А в первоначальном варианте статьи «Очередные задачи Советской власти» Ленин прямо отмечал: «...Возник вопрос о том, насколько единоличная распорядительная власть (власть, которую можно было бы назвать властью диктаторской) совместима с демократическими организациями вообще, с коллегиальным началом в управлении – в особенности, и – с советским социалистическим принципом организации – в частности. Несомненно, что очень распространенным является мнение, будто о таком совмещении не может быть и речи, – мнение, будто единоличная диктаторская власть несовместима ни с демократизмом, ни с советским типом государства, ни с коллегиальностью управления. Нет ничего ошибочнее этого мнения» (36, 156). Следовательно, по Ленину, советский тип государства вполне совместим с единоличной диктаторской властью и, значит, диктатура пролетариата есть не что иное, как власть единоличного диктатора. Таков непреложный вывод из приведенных суждений Ленина. Но продолжим его высказывания по этому вопросу. Помимо того, что Ленин отождествлял диктатуру про-
С. 149
летариата с единоличной диктаторской властью, у него есть весьма интересное, с точки зрения его оценки пролетарской диктатуры, следующее высказывание о том, кто именно конкретно осуществляет диктатуру пролетариата. В речи на митинге-концерте сотрудников Всероссийской чрезвычайной комиссии 7 ноября 1918 г. (видимо, дата выбрана не случайно) Ленин заявил: «Для нас важно, что ЧК осуществляет непосредственную диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, – нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом» (37, 174). Характерно, что первую годовщину октябрьского переворота Ленин проводит с чекистами. Не для того ли, чтобы ясно показать, в чьих руках находится государственная власть, сказать ясно и недвусмысленно, что не пролетариат осуществляет свою диктатуру, не класс пролетариат, а орган государства, а скорее всего, партии, осуществляет диктатуру якобы всего класса. В речи на III Всероссийском съезде профессиональных союзов 7 апреля 1920 г. Ленин вновь повторяет мысль о необходимости единоличного диктатора. «Берите 1918 год, где не было этих споров и где я уже тогда указывал на необходимость единоличия, необходимость признания диктаторских полномочий одного лица с точки зрения проведения советской идеи. Все фразы о равноправии вздор. Мы не на почве равноправия видим классовую борьбу» (40, 308). Нужны ли еще какие-либо дополнительные материалы для оценки ленинского отношения к диктатуре пролетариата, которую он фактически мыслил не как диктатуру класса, а как диктатуру одного лица?
В статье «К истории вопроса о диктатуре», написанной 20 октября 1920 г., Ленин определял диктатуру как «ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть». И далее он продолжает: «... Вот почему диктатуру осуществляет не весь народ, а только революционный народ» (41, 383). Иными словами, по Ленину, диктатура это полнейший беспредел, это система власти, при которой равноправие превращается во вздор и господствует режим не введенного ни в какие рамки насилия и террора.
На X съезде партии Ленин высказал мысль, что диктатура пролетариата слишком серьезная вещь, чтобы ее можно было доверить самому пролетариату. Он, в частности, говорил, что диктатура пролетариата невозможна иначе, как через коммунистическую партию большевиков, имея, разумеется, в виду не всю партию, а ее узкое руководящее ядро. Более того, Ленин шел значительно дальше этой констатации, обронив как-то фразу, в предельно сжатой форме отражавшую суть большевистской системы власти: «советский социалистический централизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит, что волю одного класса иногда осуществляет диктатор, который иногда
С. 150
один более сделает и часто более необходим» (40, 272). Поэтому тоталитарная диктатура, к обоснованию которой пришел Ленин, оказывается ничем иным, как автократией. Но это был явный отход от многократно высказанных им положений, что диктатуру осуществляет весь угнетенный при капитализме пролетариат. Маяковский писал: «Мы говорим Ленин – подразумеваем партия, мы говорим партия – подразумеваем Ленин». Перефразируя слова Маяковского применительно к взаимоотношению партии и государства можно сказать, что, по Ленину: «Мы говорим диктатура пролетариата, подразумеваем диктатура партии».
Особенно важно недвусмысленное заявление Ленина, сделанное в речи на соединенном заседании делегатов VIII съезда Советов, членов ВЦСПС и МГСПС – членов РКП(б) 30 декабря 1920 г. «О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого», что «диктатуру пролетариата через его поголовную организацию осуществить нельзя. Ибо не только у нас, в одной из самых отсталых капиталистических стран, но и во всех других капиталистических странах пролетариат все еще так раздроблен, так принижен, так подкуплен кое-где (именно империализмом в отдельных странах), что поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить непосредственно не может. Диктатуру может осуществлять только тот авангард, который вобрал в себя революционную энергию класса...
...Нельзя осуществлять диктатуры пролетариата через поголовно организованный пролетариат» (42, 204, 205). Что же такое пролетариат, если он так раздроблен и так принижен? Как же этому раздробленному и приниженному классу осуществлять руководство массами? И что же такое диктатура пролетариата, если он сам не в состоянии осуществить диктатуру? Один ответ – это выдуманный основоположниками марксизма и разработанный Лениным миф, ибо реально он не существовал, не существует и существовать не может.
Еще недавно Ленин говорил, что каждая кухарка будет в состоянии управлять государством в социалистическом обществе. А уже в докладе «О роли и задачах профессиональных союзов» на заседании коммунистической фракции съезда 23 января 1921 г. на II Всероссийском съезде горнорабочих Ленин говорит о неспособности каждого (уже не кухарки) рабочего управлять государством. «Разве, – говорил Ленин, – знает каждый рабочий, как управлять государством? Практические люди знают, что это сказки, что у нас миллионы рабочих профессионально организовонных переживают то, что мы говорили, что профессиональные союзы есть школа коммунизма и управления. Когда они пробудут в школе эти годы, они научатся, но это идет медленно. Мы даже неграмотность не ликвидировали. Мы знаем, как рабочие, связанные с крестьянами, поддаются на непролетарские лозунги. Кто управлял из рабочих? Несколько тысяч на всю Россию, и
С. 151
только» (42, 253). А в труде «Государство и революция», да и в ряде других работ, Ленин писал о поголовном управлении государством рабочими. Теперь же Ленин признает, что абсолютное большинство рабочих не знает, как управлять государством. К тому же Ленин признает и то, что связанные с крестьянами рабочие поддаются на непролетарские лозунги. Но тогда чего же стоят заклинания о диктатуре пролетариата, если даже, по словам Ленина, из рабочих управляли огромной Россией всего несколько тысяч. Мы уже не говорим, что эта цифра безмерно завышена. Управляла Россией горстка фанатиков-большевиков, а отнюдь не целый класс пролетариев, которые как были при царизме и капитализме в России пролетариями, так и остались пролетариями в большевистской России.
С самого начала государственного переворота в октябре 1917 г. в России начала складываться такая система власти, которая коренным образом отличалась от идеала, сформулированного большевизмом. Эту организацию государственной власти принято считать и именовать диктатурой пролетариата. Но поскольку марксизм-ленинизм был единственной теоретической основой, государственной идеологией, за отказ от которой ставили к стенке, иного обозначения этой системы, как государство диктатуры пролетариата, быть не могло. Именно в этой категории «диктатура пролетариата» разрешалось отражать действительность, хотя «диктатура пролетариата» ничего общего с действительностью не имела. Для любого человека, в той или иной мере занимавшегося вопросами государства, а тем более для исследователя, выбор был прост: либо диктатура пролетариата, либо диктатура буржуазии. Выход за пределы этого незначительного выбора на протяжении многих десятилетий был чреват тяжелыми последствиями. Нет никакого сомнения, что созданная Лениным и большевиками государственная система не была и не могла быть диктатурой пролетариата. Глубоко убежден в том, что сама диктатура пролетариата есть не что иное, как миф, как теоретический феномен, существующий лишь в рамках умозрительной кабинетной конструкции основоположников марксизма, разработанный и возведенный в степень В.И. Лениным. Никакого отношения к реальной действительности этот теоретический феномен, этот миф не имел, не имеет и иметь не может. И это следует не только из наших умозаключений, но из тех высказываний Ленина, которые мы только что привели. Следует добавить, что на протяжении многих лет, особенно после октября 1917 года, Ленин и его последователи подчеркивали, что решающим условием осуществления диктатуры пролетариата является руководящая роль коммунистической партии.
В «Государстве и революции» Ленин часто повторяет, что мысль Маркса, что Парижская коммуна не была парламентским учреждением, а была работающей корпорацией, в одно и то же время законода-
С. 152
тельствующей и исполняющей законы, была особенно глубокой. В чем Ленин видит глубину приведенной мысли? В том, что соединение «законодательных и исполнительных функций = переход к уничтожению государства в том смысле, что не особый орган, не особые органы будут ведать делами государства, а в с е его члены» (33, 271). О том, кто будет ведать делами государства, Ленин ответил почти сразу после октябрьского переворота. Нет, не все его члены. Даже рабочие не в состоянии управлять государством, не говоря о почти поголовно в России безграмотном крестьянстве. И это еще одно свидетельство того, что «теоретические» размышления Ленина в «Государстве и революции», равно как и в иных его работах большого и малого объема, были построены на песке. Строивший воздушные замки, вроде идей диктатуры пролетариата, Ленин на деле оказался никудышным теоретиком. И это подтверждает вся его политическая практика и высказывания послеоктябрьского времени.
Ленин считал в «Государстве и революции», что Маркс, не вдаваясь в утопии, от опыта массового движения ждал ответа на вопрос: в какие конкретные формы организация пролетариата, как господствующего класса, станет выливаться и совмещаться с наиболее полным и последовательным «завоеванием демократии». И когда возникла Парижская коммуна, Маркс в «Гражданской войне во Франции» писал, что она была прямой противоположностью империи. Она, писал Маркс, «должна была устранить не только монархическую форму классового господства, но и самое классовое господство...». Маркс называет Коммуну правительством рабочего класса. В связи с размышлениями Маркса о Коммуне, как новом типе государства, Ленин писал в «Государстве и революции»: «В чем именно состояла эта «определенная» форма пролетарской социалистической республики?» (33, 41). Что это было за государство, которое начала строить Парижская коммуна? Здесь выявляется существенное противоречие. О какой социалистической республике может идти речь, если Коммуна не вторглась в отношения частной собственности, не затронула их. Какая это была диктатура пролетариата, если не была осуществлена экспроприация «экспроприаторов», если не были обобществлены средства производства? Ведь это противоречит установкам «Манифеста Коммунистической партии», в котором четко выражена мысль, что идею коммунизма можно выразить словами: уничтожение частной собственности. Поэтому теоретические суждения Ленина о том, что Коммуна была социалистическим государством пролетариата, являются просто надуманными, несостоятельными.
В одном отношении, оценивая Коммуну, Маркс оказался прав. Он заявлял (и это положение приводится Лениным в «Государстве и революции» (33,44), что Коммуна сделала правдой лозунг всех буржуазных революций: дешевое правительство. Ленин, далее, в связи с этим
С. 153
утверждал: осуществить это может только пролетариат, и, осуществляя это, он делает вместе с тем шаг к социалистическому переустройству государства» (33,45). Но когда большевики захватили государственную власть, они создали самое огромное на деле правительство, обслуживаемое сотнями тысяч, миллионами прислужников, чиновников, осуществляющих свои функции во имя неслыханных привилегий в виде государственных дач, усадеб для приемов, охотничьих домиков (дворцов), о чем не могли и мечтать буржуазные чиновники.
Ленин подвергает критике утопистов, которые занимались «открытием» политических форм, в рамках которых должно было бы произойти социалистическое преобразование общества. Одновременно он критикует анархистов, отмахивающихся от вопроса о политических формах вообще. Оппортунисты, по его словам, молились на форму парламентарного государства, объявляя анархизмом любое стремление сломать эти формы. Хотя Ленин и писал о многообразии форм диктатуры пролетариата при переходе от капитализма к коммунизму, он в работе «Государство и революция» отдает предпочтение Парижской коммуне как форме пролетарского государства.
Особое внимание в «Государстве и революции» Ленин уделял централизации пролетарского государства. Он в целом придерживался марксо-энгельсовского положения о преимуществах именно централизованной пролетарской государственности перед федеративной. Даже тогда, когда делаются реверансы в сторону федерализма, следует учитывать, что для Ленина федерация – это возможный при определенных условиях фасад, который призван прикрыть жесткий централизм государства пролетарской диктатуры. Ленин вообще всегда и при всех условиях высказывался за максимальную централизацию. Так, в сентябре 1902 г. в «Письме к товарищу о наших организационных задачах» Ленин настаивал на том, что «...в отношении идейного и практического руководства движением и революционной борьбой пролетариата нужна возможно большая централизация» (7, 21). А в «Государстве и революции» он призывает не отказываться «...от самой решительной пропаганды и борьбы за единую, централистически-демократическую республику» (33, 73). Ленин, далее, защищает Энгельса, который «с фактами в руках, на самом точном примере, опровергает чрезвычайно распространенный – особенно среди мелкобуржуазной демократии – предрассудок, будто федеративная республика означает непременно больше свободы, чем централистическая. Это неверно. Факты, приводимые Энгельсом относительно централистической французской республики 1792–1798 гг. и федералистической швейцарской, опровергают это. Свободы больше давала демократическая централистическая республика, чем федералистическая. Или иначе: наибольшая местная, областная и пр. свобода, известная в истории, дана была централистической, а не федеративной республикой»
С. 154
(33,74). Маркс, настаивает Ленин, – централист. А федерализм, по его словам, вытекает принципиально из мелкобуржуазных воззрений анархизма. Федеративную республику марксизм-ленинизм рассматривает либо как исключение «и помеху развитию, либо как переход от монархии к централистической республике, как «шаг вперед» при известных особых условиях. И среди этих особых условий выдвигается национальный вопрос» (33, 72). Именно национальный вопрос явился причиной образования формальной советской федерации, в действительности централизованного советского государства. Не кто иной, как Ленин стоял у колыбели сверхцентрализованного бюрократического государства.
Марксо-энгельсовское, а затем и большевистское отношение к централизованному государству связано с уничтожением частной собственности и превращением «пролетарского» государства в собственника основных средств производства. Но еще Бакунин, современник и оппонент Маркса, показал, что государственные структуры, которые возникают на основе всеобщей экспроприации, ограбления собственников, неизбежно будут диктаторскими. Согласно Бакунину, концентрация средств производства в руках государства неизбежно потребует особенно мощной централизации власти. Кстати, об этом достаточно определенно писали Маркс и Энгельс еще в «Манифесте Коммунистической партии». Ликвидация частной собственности неизбежно создает предпосылку для возникновения институтов централизованной государственной власти. Но есть еще одна предпосылка – это приход к власти охлоса, под которым подразумеваются как рабочие, бегущие от станков к чиновничьим креслам, так и полуинтеллигенты, не сумевшие приспособиться к нормальной жизни и потому в нравственном отношении несущие в себе ущербность. Но там, где к власти приходит охлос, там, как отмечал еще историк французской революции Ток-виль, развивается механизм централизации. Тогда срабатывают и цементируются тоталитарные структуры власти, и новый класс, превратившийся в командный, быстро бюрократизируется и выступает как замкнутая и жестокая каста. В бывшем Союзе, да и в странах бывшего социалистического лагеря, эта вторая предпосылка дополняла первую и усиливала новую диктатуру, сердцевиной которой являлся партийный аппарат. Жестко централизованный и действующий с беспощадной решительностью, этот аппарат довольно быстро освободился от какого-либо контроля не только общественных, но и государственных органов. Этот охлос, эту касту вполне устраивало учение о диктатуре пролетариата, так как позволяло безраздельно проявлять «волю и власть», в корне подавлять любую оппозицию и осуществлять постоянный террор.
Еще основоположники марксизма опасались, что пришедший к власти пролетариат может выйти из-под общественного контроля и
С. 155
стать не только над обществом, но и над государством. Энгельс писал, что «Коммуна должна была с самого начала признать, что рабочий класс, придя к господству, не может дальше хозяйничать со старой государственной машиной; что рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него, машину угнетения,ас другой стороны, он должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время» (МЭС, 22,199). Ленин выписал это положение в «Подготовительных материалах» к книжке «Государство и революция» («Марксизм о государстве»), но никак не прокомментировал его, хотя важность этого положения несомненна. Фактически он оставил это важное теоретическое положение без последствий, а на практике после октябрьского переворота, несмотря на все заклинания большевиков о сломе старой государственной машины, многие важные репрессивные органы старой власти не были тронуты советским государством, которое не поставило под общественный и государственный контроль и «своих собственных депутатов и чиновников».
Ленин не учел и другого важного положения Энгельса, хотя и привел его в своем труде «Государство и революция». Энгельс считал, что против неизбежного превращения государства и его органов из слуг общества в господ над обществом Парижская коммуна применила два безошибочных средства. «Во-первых, она назначала на все должности, по управлению, по суду, по народному просвещению, лиц, выбранных всеобщим избирательным правом, и притом ввела право отзывать этих выборных в любое время по решению их избирателей. А во-вторых, она платила всем должностным лицам, как высшим, так и низшим, лишь такую плату, которую получали другие рабочие... Таким образом была создана надежная помеха погоне за местечками и карьеризму, даже и независимо от императивных мандатов депутатам в представительные учреждения, введенных Коммуной сверх того» (МЭС, 22, 200). Ленин соглашается с этими положениями Энгельса, но он после октябрьского переворота не реализовал ни одного из замечаний своего учителя. Все должности по управлению, по народному просвещению, все чиновники не избирались, а назначались по указанию партийных органов или специальных уполномоченных должностных лиц. Что же касается заработной платы, то почти с самого начала были установлены привилегии чиновникам в виде различных надбавок, пайков, специальных столовых, лечебных учреждений, по крайней мере для высших должностных лиц
Ленинская идея диктатуры пролетариата – идея насильственного «осчастливливания» народа. Но это не просто недоразумение, не просто ошибка, не просто утопия – это криминальная идея. В действи-
С. 156
тельности так называемая диктатура пролетариата не только не освободила человечество, а наоборот, закабалила во сто крат горше, чем когда-либо, сотни миллионов людей. Да и не было, как отмечалось, никакой диктатуры пролетариата. Не может каждая кухарка, каждый рабочий, как признавал Ленин, управлять государством. Властвовали с самого начала вожди-диктаторы, партийно-государственная элита, люмпены, охлос, присвоившие себе право говорить от имени рабочего класса, от имени «угнетенных масс».
Идея диктатуры пролетариата – это не только идея насилия и террора внутри страны. Ее агрессивная суть несомненна. Ленин в «Государстве и революции» мечтает о мировой революции, о создании мирового коммунистического государства, мировой диктатуры пролетариата. А сама мировая революция, мировая диктатура пролетариата есть не что иное, как мировая гражданская война, всеобъемлющее тотальное насилие в мировом масштабе и мировой пожар со всеобщей катастрофой. Идея диктатуры пролетариата – это идея всемирного «осчастливливания», и никто еще не сказал народу бывшей советской империи, что за тщательно скрываемыми цифрами советского бюджета таились колоссальные суммы на вооружение, на авантюры в Афганистане, Анголе, Никарагуа, Эфиопии, на Кубе, во Вьетнаме и т д. Никто не сказал народам бывшего СССР, во что обошелся ему военно-промышленный комплекс и все попытки разжечь пожар мировой революции. Ясно одно: эта милитаристская политика привела к хозяйственному краху советской страны во всех сферах социальной жизни и двигала страну к ядерной катастрофе. Лишь процесс, проходивший в Конституционном суде России в 1992 г., связанный с вопросом о законности коммунистической партии, высветил отдельные факты расходования партийных средств (за счет бывшего Советского государства) на подкуп и содержание зарубежных коммунистических партий, различных националистических движений и т.д.
В ленинском учении о диктатуре пролетариата особое место принадлежит идеям так называемого слома старой военно-бюрократической буржуазной государственной машины. При этом Ленин допускает в «Государстве и революции» не сразу бросающееся в глаза очень серьезное противоречие, мимо которого прошли исследователи ленинских идей о государстве. Приведя слова Маркса, что все предшествовавшие революции усовершенствовали государственную машину вместо того, чтобы сломать ее, Ленин писал: «В этом замечательном рассуждении марксизм делает громадный шаг вперед по сравнению с «Коммунистическим Манифестом»... Здесь вопрос ставится конкретно, и вывод делается чрезвычайно точный, определенный, практически осязательный: все прежние революции усовершенствовали государственную машину, а ее надо разбить, сломать.
С. 157
Этот вывод есть главное, основное в учении марксизма о государстве» (33, 28). Приведенное положение Ленина стало одной из основных догм в большевистской мифологии государства. Неисчислимое количество статей, диссертаций по юриспруденции, философии и истории, книг и т.п. посвящены обоснованию этой ленинской фразы, да и иных фраз в других местах «Государства и революции» и в иных работах.
Итак, по словам Ленина, вывод Маркса о сломе старой государственной машины – главное в марксистском учении о государстве. Это положение было выдвинуто Марксом в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта», повторено Марксом в письме Кугельману 12 апреля 1871 г., затем в «Гражданской войне во Франции» и, наконец, в предисловии к новому немецкому изданию «Коммунистического Манифеста», подписанного обоими его авторами в июне 1872 г. Именно в словах «сломать бюрократически-военную государственную машину» (как писал Маркс Кугельману в письме 1871 г.) Ленин видел «кратко выраженный, главный урок марксизма по вопросу о задачах пролетариата в революции по отношению к государству. И именно этот урок не только совершенно забыт, но и прямо извращен господствующим, каутскианским «толкованием» марксизма!» (33, 38). Мы еще вернемся к отношению Каутского к слому старой государственной машины, а пока лишь скажем, что Маркс имел в виду централизованный бюрократический военный государственный аппарат Франции, состоящий из полумиллионной армии чиновников и полумиллионной армии как таковой. Маркс писал о государственной машине именно Франции середины XIX в., как ужасном паразите, обвившем, словно спрут, все тело французского общества. Мог ли представить себе основоположник марксизма государственный аппарат «пролетарского социалистического государства» в двадцать (а по подсчетам ряда исследователей в тридцать) миллионов человек, как это было в советской империи.
Маркс считал обязательным слом буржуазной государственной машины на Европейском континенте. Он ограничивал свое положение о сломе буржуазной государственной машины именно континентом, исключая из закона слома Англию и Соединенные Штаты Америки, в которых, по его мнению, еще не сложилась военно-бюрократическая государственная машина. В работе «Государство и революция» Ленин утверждает, что империализм, эпоха гигантских капиталистических монополий и банковского капитала, эпоха перерастания монополистического капитализма в капитализм государственно-монополистический «показывает необыкновенное усиление «государственной машины», неслыханный рост ее чиновничьего и военного аппарата в связи с усилением репрессий против пролетариата как в монархических, так и в самых свободных, республиканских странах» (33, 33). Этот рост чиновничьего и военного аппарата охватил не
С. 158
только страны Европейского континента, но также, как говорит Ленин, не приводя по этому вопросу никаких доказательств, Англию и Америку. В связи с этим Ленин писал в «Государстве и революции», что ограничение Маркса, допущенное в письме Кугельману 12 апреля 1871 г. в отношении Англии и Соединенных Штатов Америки, отпадает. «И Англия и Америка, – писал Ленин, – крупнейшие и последние – во всем мире – представители англо-саксонской «свободы» в смысле отсутствия военщины и бюрократизма, скатились вполне в общеевропейское грязное, кровавое болото бюрократически-военных учреждений, все себе подчиняющих, все собой подавляющих. Теперь и в Англии и в Америке «предварительным условием всякой действительно народной революции» является ломка, разрушение «готовой» (изготовленной там в 1914–1917 гг. до «европейского» общеимпериалистского совершенства) «государственной машины» (33,38). Все это взято неизвестно откуда. Какие были данные у Ленина по Англии и Америке (в частности, Соединенным Штатам Америки) об изготовлении там бюрократически-военной машины в 1914– 1917 годах? Данные Лениным не приводятся. Он не ссылается ни на какие документы, ни на какую-либо литературу.
Правда, Ленин считал, что уничтожить сразу чиновничество повсюду и до конца невозможно. Это, полагал он, – утопия. «Но разбить сразу старую чиновничью машину и тотчас же начать строить новую, позволяющую постепенно сводить на нет всякое чиновничество, это не утопия, – это опыт Коммуны, это прямая очередная задача революционного пролетариата» (33, 48–49). Представляется, что мнение Ленина о том, что идея слома военно-бюрократической государственной машины в ходе пролетарской революции, как главное в марксистском учении о государстве, является надуманной.
Проблема слома старой государственной машины так занимает Ленина, что он посвящает ей многие страницы «Государства и революции». Таким образом, новым словом Маркса в учении о государстве Ленин считал его идею слома старой буржуазной государственной машины.
И вот настала пора сказать, что двумя десятками страниц выше приведенного раннее положения о главном в марксистском учении о государстве Ленин писал совершенно иное. «Складывается государство, создается особая сила, особые отряды вооруженных людей и каждая (выделено мною. – Э.Р.) революция, разрушая государственный аппарат, показывает нам обнаженную классовую борьбу, показывает нам воочию, как господствующий класс стремится возобновить служащие ему особые отряды вооруженных людей» (33, 10). Таким образом, Ленин фиксирует известный еще до Маркса факт, что не только пролетарская, но каждая революция разрушает старый государственный аппарат, и потому вывод о необходимости разрушить старый го-
С. 159
сударственный аппарат в ходе пролетарской революции вовсе не есть нечто новое в теории государства, а банальный факт. Так одна догма опровергает другую. Это противоречие оставалось незамеченным прежде.
Ленин утверждает все время, что освобождение угнетенного класса невозможно без насильственной революции, хотя Маркс и Энгельс после написания «Коммунистического Манифеста» неоднократно говорили о возможности мирной революции, особенно после Парижской коммуны, при переходе от капитализма к коммунизму. Правда, это «теоретическое» положение Ленина противоречит его отдельным высказываниям весной 1917 г. о возможности мирного развития революции.
Но если государство диктатуры пролетариата есть организация насилия, то ясно, что оно отвергает демократию как таковую, верховенство правового закона, неотчуждаемые естественные права человека, свободу и достоинство личности.

Диктатура пролетариата. Элитарность, «новый класс»
Задумывался ли Ленин над тем, что невозможно, чтобы целый класс, сотни тысяч и миллионов людей осуществляли власть совместно? Могут непосредственно властвовать лишь их выборные, но не сотни тысяч и даже не десятки тысяч, а те, кто присваивает себе право говорить от имени этих тысяч и миллионов, истинные диктаторы. Диктатура «пролетариата» – это просто нонсенс, это выдумка больного воображения. Об этом понятии можно сказать: этого не может быть потому, что этого не может быть никогда.
Но верил ли сам Ленин в идею диктатуры «пролетариата»? Верил ли, что масса пролетариев, недостаточно грамотных и политически образованных, в состоянии совместно осуществлять диктатуру? Вряд ли! Но можно допустить, что в начале своей политической деятельности он искренне рассматривал это словосочетание как средство для уничтожения угнетения. По крайней мере так выглядело его выступление на II съезде РСДРП, хотя там не было объяснено, что будет собой представлять эта диктатура.
Но вот наступает 1917 год. В «Письмах из далека» Ленин по сути дела отождествляет диктатуру пролетариата с поголовно вооруженным народом. Что это? Пролетариат, слившийся с полицией и армией? Или стихийная вольница? Ответа на это у Ленина нет. Подошло время написания «Государства и революции», в которой немало сентенций о диктатуре «пролетариата». До октябрьского переворота остаются считанные недели, но так и не проясняется, что такое дикта-
С. 160
тура «пролетариата». Здесь множество вопросов. Опять говорится о диктатуре «пролетариата» как об организации вооруженных масс. Но кому она подконтрольна, кто осуществляет конкретно эту власть, в какие организационные формы она должна выливаться? Пройдет немного времени, и Ленин поставит знак равенства между Советской властью, диктатурой «пролетариата» и пролетарским демократизмом. Но это противоестественное равенство: диктатура «пролетариата» и «пролетарская» демократия. Это нечто вроде квадратуры круга. Да и как не на словах, а на деле Советы могут осуществлять диктатуру? На самом деле за словами диктатура «пролетариата» стоит безбрежное насилие, кровавый террор, к которому Ленин столь неравнодушен с начала своей деятельности вождя большевистской партии.
Но вот власть захвачена, можно сказать, узурпирована. Наступает известное отрезвление. И Ленин приходит к выводу, который прежде не был им предусмотрен, никогда раньше не формулировался. Оказывается диктатуру «пролетариата» осуществляет не весь класс, а только «сознательные» рабочие, т.е. абсолютное меньшинство, а не поголовно вооруженный народ, как это утверждалось им прежде. Теперь Ленин говорит откровенно: «Что диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных движений выразителем, носителем, проводником революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории». Это уже был кардинальный отход от марксизма, в верности которому столько раз клялся Ленин. Это уже совершенно новый подход к так называемой диктатуре «пролетариата», которая на деле оказывалась просто-напросто диктаторской властью, основой ленинской тоталитарной государственности. Диктатура класса подменена диктатурой отдельных лиц или даже диктатурой одного лица – одним словом – социальной группой, названной Милованом Джиласом «новым классом». И для обоснования этого положения Ленин утверждает, что никакого принципиального противоречия между применением диктаторской власти и социалистическим демократизмом нет, что единство воли может быть обеспечено подчинением воли тысяч воле одного.
Этот поворот, конечно, внешне был неожиданным. Только-только утверждалось, что диктатура «пролетариата» – это власть поголовно вооруженного народа, абсолютного большинства над кучкой угнетателей, это власть для строительства социализма и коммунизма. Теперь же Ленин раскрыл истинное лицо осуществляемой им власти – это власть партийного диктатора, это власть новоявленного самодержца – именно таким предстал перед миром звериный лик «пролетарской» диктатуры. Миф о диктатуре «пролетариата» как власти большинства, как власти широчайших масс оказался поверженным. Но ведь иначе и быть не могло. Ведь с самого начала была ясна невозможность осуществления власти целым классом, миллионами или сотнями тысяч. На
С. 161
самом деле в образе диктатуры «пролетариата» всегда был единоличный диктатор, опирающийся на узкий круг преданных ему сатрапов. И диктатура «пролетариата» оборачивалась на практике банальной диктаторской властью, требующей неограниченного насилия, способной удержаться посредством принесения Молоху социализма миллионов жизней, кровавого террора, бесконечных репрессий против действительных и воображаемых врагов. Оказалось, что диктаторство через поголовно вооруженный народ – это нелепость, это пустые фразы, рассчитанные на привлечение масс. Но фразы емкие, за которыми стояло насилие над огромным большинством населения, принадлежащим к различным слоям, в том числе и к трудящимся массам. Таким диктатором и оказался Ленин, которого его соратники и противники неоднократно упрекали в жестокости и диктаторстве (проводимом в нетрадиционных формах). Достаточно вновь повторить, что он многократно подчеркивал свою приверженность к якобинскому террору и обещал расправиться с царизмом по-плебейски. И Ленин после октябрьского переворота, по-плебейски, превзойдя во много раз якобинцев в массовых расправах, разделывался со своими противниками, с теми, кто не принял созданный им государственный режим, экономический строй, не принял тоталитарную систему Советской власти.
Многие историки и писатели пишут, что хотя Ленина называли диктатором, он лично диктатором не был, признавал свои ошибки, не рубил головы за несогласие своим соратникам и т.п. Будто бы диктаторство заключается именно в этом. Нет, Ленин был диктатором жестоким и беспощадным, признававшим главным средством борьбы со своими врагами массовые репрессии, кровавый красный террор, их физическое и моральное истребление. И это касалось как бывших дворян, капиталистов, купцов, духовенства, офицеров, так и ненавидимой и презираемой им интеллигенции, мелких собственников – крестьян и даже недисциплинированных рабочих. Одним из его любимых слов было: «расстрелять», и он даже угрожал, что самолично (!) примет участие в этой палаческой акции. Его не напрасно упрекали в жестокости и диктаторстве. Это полностью соответствует фактам, к которым мы относим ленинские документы. Ленин – тип верующего фанатика, осуществлявшего террор во имя мифических идей классовой борьбы, диктатуры «пролетариата», уничтожения частной собственности. Он слепо уверовал в эти мифы – в этом состояла его мифология государства, его личная трагедия и трагедия уничтоженных им миллионов людей. Он также слепо верил в свое предназначение «вождя». И суждения о том, что Ленин – жертва обстоятельств и железной логики, слепого фанатического верования не обеляют и не оправдывают того, кто пролил моря крови, кто с легкостью необыкновенной отдавал распоряжения о массовом терроре: расстрелах, пове-
С. 162
шении, концентрационных лагерях, о взятии заложников, о так называемом раскулачивании и т.п.
Ленинское учение о диктатуре «пролетариата» как насилии одного класса над другим – это миф. И миф кровавый. В ленинской большевистской мифологии государства он занимает одно из центральных мест, наряду с мифами о решающей роли насилия, как повивальной бабке всякого старого общества, когда оно беременно новым, классах и классовой борьбе, ликвидации частнособственнических отношений. Вне этих мифов нет ленинских идей о государстве, большевистской мифологии государства. Взятые вместе, они образуют основу представлений большевиков о том, каким должно быть большевистское бюрократическое государство и как оно должно функционировать, осуществляя свою неограниченную власть.
Ленин определял диктатуру «пролетариата» как власть и насилие одного класса над другим, именно одного класса – пролетариата. В то же время он неоднократно отмечал, что диктатура «пролетариата» – это классовый союз пролетариата с беднейшим крестьянством и даже с такими слоями крестьянства, как середняки и т.д. Эти высказывания зависели от конкретных обстоятельств, от тактики большевиков. Но одно было ясно Ленину: крестьянин – ненадежный союзник пролетариата в революции и вообще, по меньшей мере, сомнительный помощник в деле уничтожения частной собственности, т.е. в построении ленинского социализма. Он все время считал, что главное в природе крестьянства то, что оно является частным собственником и не желает с этой частной собственностью расставаться. Более того, крестьянство, по Ленину, многослойно: оно состоит из кулаков, беднейшего крестьянства, батраков – крестьянского пролетариата и пролетариата, середняков, которые, обладая своим хозяйством, частной собственностью, выращивают хлеб своим личным трудом.
Диктатура «пролетариата» и оказывалась властью, осуществляющей господство над миллионами крестьянских тружеников; эта на словах власть трудящихся, которая была на деле диктатурой против основной массы крестьянства как частных собственников. Но «социалистическое» государство, согласно большевистским идеям, не могло мириться с институтом частной собственности.
Ленин часто говорил о бережном отношении советского государства к крестьянству. Но это были только слова. Когда в послеоктябрьской России начался голод, Ленин призвал к массовому «крестовому» походу против крестьянина – «спекулянта» хлебом, которого он называл врагом Советской власти, к походу «передовых» рабочих ко всякому пункту производства хлеба. Юрист Ленин оказался не в ладах с понятием «спекулянт». Даже беднейший крестьянин, отказывающийся сдавать «излишки» хлеба по государственной копеечной цене, объявлялся врагом Советской власти, и против него направлялась караю-
С. 163
щая десница государства. Решающая роль «революционного» насилия превращалась из мифа в действительное отношение большевистского государства к крестьянам. Ленинская мифология государства оказывалась действенной, когда она начиналась, продолжалась и заканчивалась государственным насилием, террором по отношению к абсолютному большинству населения.
Если к этому добавить, что ленинское государство опиралось только на небольшую группу так называемых «сознательных» рабочих, то оказывалось, что у него не было никакой широкой поддержки тех классов, во имя которых якобы осуществлялся государственный переворот. Единственной действительной базой этого переворота был вселенский в масштабе России террор, насилие над массами, прикрываемые словами о диктатуре «пролетариата» и «пролетарской» демократии.
Еще в работе «Шаг вперед, два шага назад» (февраль – май 1904 г.) Ленин писал: «...Было бы маниловщиной и «хвостизмом» думать, что когда-либо почти весь класс или весь класс в состоянии, при капитализме, подняться до сознательности и активности своего передового отряда, своей социал-демократической партии» (8, 245). Ленин, видимо, уже тогда задумывался над тем, что слабым пунктом в диктатуре «пролетариата» является идеология власти меньшинства над народом, вопреки желаниям народа, власти над абсолютным большинством. Его словесные пояснения, что такая власть будет существовать в целях будущей ликвидации всякой власти, не выдерживает никакой критики. Планируемая им диктатура «пролетариата» на деле должна была по своему характеру означать олигархическую власть, при которой личность подавлена, лишена элементарных прав и свобод. Ленин думал, что людей можно против их воли принудить быть свободными. По существу, он развивал мысли Робеспьера, высказанные в его парадоксальном утверждении в Конвенте, что «революционное правление – это деспотизм свободы» (Робеспьер М. Избранные произведения: В 3 т. Т. 3. М., 1965. С. 113).
Ленин исходил при этом из того, что именно узкая группа лиц должна руководить миллионами и десятками миллионов. Применительно к партии, в статье «Маевка революционного пролетариата» – 15 (28) июня 1913 г. – он писал: «Две-три сотни» «подпольщиков» выражают интересы и нужды миллионов и десятков миллионов, говоря им правду об их безвыходном положении, раскрывая им глаза на необходимость революционной борьбы, внушая им веру в нее, давая им правильные лозунги, вырывая эти массы из-под влияния широковещательных и насквозь лживых реформистских лозунгов буржуазии» (23,304). А разве эти миллионы и десятки миллионов уполномочили «две-три сотни» подпольщиков выражать их интересы? Кто дал им такое право? Ответа на это у Ленина нет. Но он переносит приведенное положение на диктатуру «пролетариата», утверждая, что
С. 164
власть пролетариата осуществляется его представителями из наиболее сознательных рабочих. И все это при том, что Ленин уверял, что социалистическое сознание привносится пролетариату извне. Значит, на деле диктатуру «пролетариата» осуществляет не сам пролетариат, не весь класс или его часть, а только те, кто считают себя выразителями его интересов. Ленин без смущения писал: «Массы не могут действовать непосредственно, массы нуждаются в помощи со стороны маленьких групп центральных учреждений партий» (Секретарю «Лиги социалистической пропаганды» – написано между 31 октября и 9 ноября 1915 г., – 27,72). Вот он, действительный диктатор – маленькие группы центральных учреждений партии и вождь ее, вождь большевиков, если говорить о диктатуре «пролетариата».
В ответе П. Киевскому (Ю. Пятакову) – август–сентябрь 1916 г. – Ленин писал: «Социализм не осуществим иначе как через диктатуру пролетариата, которая соединяет насилие против буржуазии, т.е. меньшинства населения, с полным развитием демократии, т.е. действительного равноправного и действительно всеобщего участия всей массы населения во всех государственных делах» (30,72). На самом деле, так называемая диктатура «пролетариата» осуществляла насилие над абсолютным большинством, а не меньшинством, населения, включая и огромные массы рабочих. Что же касается «всеобщего участия всей массы населения во всех государственных делах», то это было большой ложью. Достаточно лишь сказать о лишении многих политических прав огромных социальных групп в России, об ограничении избирательных прав крестьянства, о лишении населения России свободы печати и т.п.
Утопизм Ленина и его лицемерие не знали предела. В работе «Задачи пролетариата в нашей революции (проект платформы пролетарской партии)» – 10 (23) апреля 1917 г. – он писал: «Чтобы не дать восстановить полицию, есть только одно средство: создание всенародной милиции, слияние ее с армией (замена постоянной армии всеобщим вооружением народа). В такой милиции должны участвовать поголовно все граждане и гражданки от 15 до 65 лет...» (31, 165). Ленин думал этими мерами сделать мощными органы «пролетарской» диктатуры. Но никогда, ни при Ленине, ни при его преемниках, ни в бывшем Союзе, ни в странах, входивших в так называемый «социалистический» лагерь, не была создана всенародная милиция, поскольку она формировалась по принципу классовости, не было осуществлено слияние милиции с армией – это были самостоятельные органы подавления при «пролетарской» диктатуре, не было осуществлено всеобщее вооружение народа, и никогда поголовно все граждане и гражданки в возрасте от 15 до 65 лет не составляли отряды милиции. Слова Ленина, столь часто противоречившие другим его словам, оставались просто словами в качестве приманки для народа, оставались ничего не
С. 165
значащими лозунгами и противоречили политической практике большевизма, пуще огня боявшегося всеобщего вооружения народа.
Ленин считал диктатуру «пролетариата» термином научным, хотя никогда не исследовал теоретически это понятие. В статье «Эпидемия доверчивости» – 21 (8) июня 1917 г. – он писал: «Диктатура пролетариата есть термин научный, определяющий тот класс, который играет при этом роль, и ту особую форму государственной власти, которая называется диктатурой, – именно: власти, опирающейся не на закон, не на выборы, а непосредственно на вооруженную силу той или иной части населения.
В чем состоит смысл и значение диктатуры пролетариата? Именно в сламывании сопротивления капиталистов» (32, 315). Здесь было немало лукавства, ибо смысл и значение диктатуры «пролетариата» – не только в сламывании сопротивления капиталистов, но и в сламывании сопротивления крестьян, рабочих, интеллигенции, всех инакомыслящих, не согласных с политикой большевиков.
Диктатура «пролетариата», несмотря ни на какие словесные ухищрения Ленина, была ничем иным, как обыкновенной диктатурой руководителей большевиков, использовавших массовый государственный террор и расправы для достижения своих фантастических, недостижимых целей.
Разумеется, в нашем распоряжении еще не все ленинские документы. Как стало известно в 1992 г., 3724 ленинских документа были скрыты на многие десятилетия от глаз широкого читателя. После публикации части этих документов некоторые грани проблемы диктатуры «пролетариата» получили дополнительное освещение, о чем будет сказано далее. Но ясно и то, что даже пятидесятипятитомное, усеченное, с купюрами, «полное» собрание сочинений Ленина, при его непредвзятом прочтении, дает четкое представление о том, на что обращал особое внимание основоположник большевизма, рассуждая о диктатуре «пролетариата», идя от утопии к утопии.
Нет нужды, как отмечалось, приводить все определения диктатуры «пролетариата», о которой в сочинениях Ленина говорится около 3000 раз. К тому же многие положения уже приводились.
Ленин утверждал, что система диктатуры пролетариата и несет трудящимся свободу, равенство и братство. Но применительно к российской действительности послеоктябрьского периода «свобода» обернулась тиранией и тоталитаризмом, «братство» – гражданской войной и неслыханными ужасами ГУЛАГа, а «равенство» привело к принижению всякого, осмелившегося слегка приподняться. Диктатура «пролетариата», господство тоталитаризма не имели исторического прецедента и не могут быть поняты с помощью обычных категорий политического мышления. Преступления тоталитарного режима большевиков не могут быть судимы с помощью традиционных критериев
С. 166
нравственности. Они не могут быть и наказуемы в традиционных рамках законности современной культуры. Необходим новый нюрнбергский процесс для осуждения преступлений большевистского тоталитаризма, процесс, который должен состояться на Российской земле для предупреждения аналогичных преступлений. Этот тоталитарный режим, установленный в результате октябрьского переворота, разрушил гражданское общество в России. Разрушалась веками складывавшаяся социальная структура в результате октября 1917 г., гражданской войны, развязанной большевиками, индустриализации, урбанизации, коллективизации и т.д. Все смешалось...
Исследователи тоталитаризма, отыскивая определение природы тоталитарных государств, видят ее в массовом терроре, беспрекословном подчинении народа и в произволе государственного аппарата, в подчинении контролю всех сторон жизни общества и т.д. Под эти признаки могут подойти многие государства прошлого. Но, может быть, главная особенность тоталитаризма не во всеобъемлющей, всепроникающей роли государства, а в наличии идеи, руководящей государством. Режим тоталитаризма – это в первую очередь идеократия. Так определен этот режим у Муссолини: «Фашизм, будучи системой правительства, так же и прежде всего есть система мысли...». Применительно к ленинизму можно сказать, что большевистский тоталитаризм есть система идей диктатуры «пролетариата», разработанная В.И. Лениным, особенно после октября 1917 г.
Немало западных политологов, особенно из среды социал-демократии, пришли к заключению, что большевистский режим, утвердившийся после октябрьского переворота, решал вовсе не социалистические, а буржуазно-демократические задачи. И это якобы обеспечивало как Ленину, так и Сталину поддержку основной массы населения, вышедшей из крестьян. Думаем, что это мнение ошибочно. Вторая мировая война и послевоенные события, безудержная гонка вооружений для дальнейшего развертывания мировой революции, в совокупности приведшие к краху Союза (разумеется, это только часть причин, основа которых лежит в советской системе тоталитаризма вообще), разрушила потемкинскую деревню большевистского чуда, да и не было действительной поддержки Ленина и Сталина населением. По глубокому убеждению речь может идти о массовом гипнозе и психозе огромных масс населения, устрашенных, начиная с гражданской войны, неподдающимися нормальной логике сверхрепрессиями тоталитарного режима, истоки которого восходят к октябрю 1917 г., а теоретически обосновывающиеся Лениным с начала создания им большевистской партии.
Рассматривая диктатуру «пролетариата» как государственную власть, Ленин, говоря о ней, как о бешеной войне против буржуазии, в то же время отмечал, что система диктатуры «пролетариата» – самая
С. 167
демократичная и свободная. Эта свобода отличается якобы от свободы в буржуазном обществе тем, что предоставляет права и свободы трудящимся: рабочим и беднейшим крестьянам, и «справедливо» лишает прав на равенство и свободу как капиталистов, так и тех, кто их поддерживает.
Но если первоначально диктатура «пролетариата» рисовалась Лениным преимущественно как новый высший тип демократии, прямо отождествлялась с пролетарской демократией и была прикрыта розовым флером, то постепенно розовые краски начинают тускнеть. Террор во время гражданской войны обнажил до предела звериную суть так называемой диктатуры «пролетариата». Ленин постепенно начинает фиксировать негативную, насильственную сторону диктатуры «пролетариата». В речи об обмане народа лозунгами свободы и равенства 19 мая 1919 г. на I Всероссийском съезде по внешкольному образованию Ленин отмечал: «Марксизм, который признает необходимость классовой борьбы, говорит: к социализму человечество придет не иначе, как через диктатуру пролетариата. Диктатура – слово жестокое, тяжелое, кровавое, мучительное, и этаких слов на ветер не бросают. Если с этаким лозунгом выступили социалисты, то это потому, что они знают, что иначе, как в отчаянной, беспощадной борьбе, класс эксплуататоров не сдастся и что он будет всякими хорошими словами прикрывать свое господство» (38, 350)..
Подобных высказываний у Ленина предостаточно. Приведем еще два, которые, как представляется, являются наиболее броскими. В «Заметках публициста» сказано: «Диктатура слово большое, жесткое, кровавое, слово, выражающее беспощадную борьбу не на жизнь, а на смерть двух классов, двух миров, двух всемирно-исторических эпох» (40,132). И уже подробно раскрывается сущность диктатуры пролетариата в «Детской болезни «левизны» в коммунизме». «Диктатура пролетариата, – писал здесь Ленин, – есть упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и администраторская, против сил и традиций старого общества» (41,27).
Ленин полагал, что даже школа должна стать орудием диктатуры «пролетариата», т.е. не только проводником принципов коммунизма вообще, но и проводником идейного, воспитывающего, организационного влияния пролетариата на полупролетарские и непролетарские слои трудящихся, в интересах полного подавления сопротивления эксплуататоров.
Но, конечно, не школа была главным орудием диктатуры «пролетариата». Таким орудием были репрессивные органы в виде ВЧК. Эта организация сразу же после ее создания в начале декабря 1917 г. превратилась в исполнительный орган, выносящий и смертные приговоры. Без всяких колебаний ВЧК расстреливала противников Совет-
С. 168
ской власти сразу же после ее утверждения. Но фактически чрезвычайные комиссии были созданы и существовали как органы партии, работающие по ее директивам и под ее контролем. Органы ВЧК не имели никаких правовых ограничений и были карающей десницей коммунистической партии, считавшей себя авангардом пролетариата. Поэтому они применяли репрессии не только против бывшей буржуазии, торговцев, бывших офицеров, чиновничества, но также и против «несознательных» крестьян и пролетариев. Выше были приведены высказывания Ленина о роли чрезвычайных комитетов в осуществлении диктатуры пролетариата. Он откровенно говорил, что «ЧК осуществляют непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, – нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом» (37,174). В этой откровенности немало лукавства. Увы, на самом деле ЧК была органом не государства, а большевистской партии, ее верхушки, ее узкого руководства.
Другим чрезвычайным органом по борьбе с противниками Советского государства была Красная Армия. Путеводитель Центрального государственного архива Советской Армии «утверждает, что Красная Армия с самого начала создавалась не только для решения военных, но и внутриполитических задач. Силами армии, и это подтверждают документы, подавлялись крестьянские восстания, антиправительственные выступления, совершались другие карательные акции» (Исторический архив. 1992. № 1. С. 220).
Органы диктатуры «пролетариата», а на самом деле, как будет показано немного ниже, органы диктатуры партии большевиков, сосредоточили у себя необъятную власть.
Все то, что до октября 1917 г. ставилось в вину царизму и буржуазии в области различного рода правонарушений: незаконные аресты, убийства, казни, расстрелы заложников, – все это многократно практиковалось при диктатуре «пролетариата», его самодержавии под аплодисменты охлоса, под его аккомпанемент «так и надо». То, что старые правительства в России, по крайней мере до Февральской революции, были плохими, не вызывает сомнений. Но большевистское оказалось во много раз худшим. И то, что оно прикрывалось званием «пролетарского», ничего не меняло. Пролетарии оказались людьми, ничем не отличающимися от тех, к кому был приклеен ярлык «буржуев». Диктатура «пролетариата» с самого начала была обычной, усиленной массовым террором, диктатурой обыкновенных небольших узких групп людей, захватывающих государственную власть. Она, эта диктатура, очень быстро обнаружила свой беспощадный, циничный характер.
Ленин продолжает утверждать, что советский строй есть максимум демократизма для рабочих и крестьян, и в то же время он означа-
С. 169
ет разрыв с буржуазным демократизмом. Он не устает повторять в работе «К четырехлетней годовщине Октябрьской революции» (14 октября 1921 г.), в черновых набросках и плане брошюры о диктатуре пролетариата (сентябрь – октябрь 1919 г.) и других работах, что Советская власть равна пролетарской демократии и равна диктатуре «пролетариата». В таком отождествлении проявляется стремление прикрыть флером демократии особого типа бесчеловечное лицо диктатуры «пролетариата». Ленин предвидит идущую со всех сторон критику диктатуры «пролетариата» и в работе «К истории вопроса о диктатуре» (20 октября 1920 г.) пишет: «Вы спросите, может быть, г. Бланк или г. Кизеветтер, зачем же тут «диктатура», зачем «насилие»? разве же огромная масса нуждается в насилии против горстки, разве десятки и сотни миллионов могут быть диктаторами над тысячей, над десятком тысяч?
Этот вопрос обычно задают люди, первый раз увидавшие применение термина диктатура в новом для них значении. Люди привыкли видеть только полицейскую власть и только полицейскую диктатуру. Им странным кажется, что может быть власть без всякой полиции, может быть диктатура неполицейская. Вы говорите, что миллионам не нужно насилия против тысяч? Вы ошибаетесь, и ошибаетесь оттого, что рассматриваете явление не в его развитии. Вы забываете, что новая власть не с неба сваливается, а вырастает, возникает наряду со старой, против старой власти, в борьбе против нее. Без насилий по отношению к насильникам, имеющим в руках орудия и органы власти, нельзя избавить народ от насильников» (41, 381–382). Это написано в октябре 1920 г., когда и речи не было о сохранении органов власти у старых господствующих прежде социальных групп, когда большевики создали многомиллионный репрессивный аппарат против всего народа. Наличие этой многомиллионной репрессивной армии и было необходимо большевикам для подавления огромных масс населения России, принадлежавшего к различным слоям и не поддерживающего Советскую власть.
Когда Ленин писал в черновых набросках и плане брошюры о диктатуре пролетариата в сентябре – октябре 1919 г., что диктатура пролетариата есть отрицание демократии для угнетающего класса, расширение ее для угнетенного, то он просто занимался словесными ухищрениями. Ведь прошло уже два года со времени октябрьского переворота, и с точки зрения Ленина пролетариат уже не был классом угнетенным. При этом он отвергает равенство всех социальных групп и политическую свободу для так называемых «эксплуататоров», говорит об ограничении избирательного права для свергнутых классов, хотя и отмечает, что такое ограничение не есть общеобязательное правило.
Ранее отмечались суждения основателя большевизма о том, осуществляет ли диктатуру «пролетариата» весь класс пролетариат или
С. 170
его авангард в лице сознательных, передовых рабочих, или узкая группа лиц, или, наконец, единоличные вожди, диктаторы или диктатор. Особая важность этого вопроса требует возвращения к нему.
После совершения октябрьского переворота идиллические представления о том, что диктатура «пролетариата» совместима с самой полной демократией, начали тускнеть и почти совершенно исчезли. Суровые будни действительности начисто опровергали прежние суждения. Неограниченная единоличная власть стала основой советов и нуждалась в обосновании. Такое обоснование было дано Лениным в многочисленных послеоктябрьских работах, выступлениях, документах.
В «Очередных задачах Советской власти» Ленин прямо пишет о том, что диктатура отдельных лиц наполняет историю революционных движений, что диктатура отдельных лиц была носителем, проводником диктатуры революционных классов. Представляется, что это первый, и очень серьезный, шаг к легализации мысли о том, что диктатура «пролетариата» может осуществляться и осуществляется через диктатуру отдельных лиц И он утверждает, что никакого принципиального противоречия между демократизмом советским и применением диктаторской власти отдельных лиц нет, что это совместимые понятия.
При этом Ленин ссылается на особенности крупной машинной индустрии, требующей, по его словам, единства воли, направляющей совместную работу десятков тысяч людей. Но, разумеется, речь шла не просто о подчинении единой воле во время трудового только процесса, а о подчинении вообще диктаторской власти. Достаточно откровенно говорит об этом Ленин в речи на III Всероссийском съезде профессиональных союзов: «Воля сотен и десятков тысяч может выразиться в одном лице. Эта сложная воля вырабатывается советским путем» (40, 309). Как не сказать, что перед Лениным стоит фигура вождя якобинцев – Робеспьера с его рассуждениями о сложной, об общей воле и воле всех. Большевики, не так откровенно, как фашисты, в более завуалированной форме проповедовали и на деле осуществляли авторитарную власть вождя.
Как отмечалось, Ленин не раз утверждал, что диктатура «пролетариата» невозможна иначе, чем через большевистскую партию. Ленин, как уже говорилось, произнес как-то фразу, отразившую всю систему большевистской власти: «Советский социалистический демократизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит... волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим» (40, 272). И в этом была суть статьи 6 Конституции СССР, согласно которой КПСС являлась ядром советской политической системы. Следует добавить, что на протяжении многих лет, особенно после октября 1917 г., Ленин и его последователи под-
С. 171
черкивали, что решающим условием осуществления диктатуры «пролетариата» является руководящая роль коммунистической партии.
Ленин и не скрывал своей личной приверженности к единоличной власти руководителей большевиков. В отчете Центрального комитета 18 марта 1919 г., на VIII съезде РКП(б) Ленин говорил, что большевики вынуждены были полагаться на Свердлова, «который сплошь и рядом единолично выносил решения» (38, 146).
Ни сам Ленин, ни окружающие его сподвижники демократами не были. Сам демократический дух вообще чужд существу диктаторствующей большевистской партии, которую они создали и к которой принадлежали. После октября 1917 г. Ленин сосредоточил в своих руках не только абсолютную партийную и государственную власть, власть советскую, но и власть духовную. Своими статьями, обращениями, выступлениями на съездах, на митингах и собраниях он устанавливал, что и как обязаны думать его подданные и во что они должны верить. Фактически он самодержец, обладающий необъятной властью, и в то же время верховный служитель нового культа, глава своеобразной новой религии большевизма, которая была объявлена государственным мировоззрением в СССР и отклонение от которой было чревато тяжелыми последствиями. Всякое отступление от идеологии большевизма рассматривалось как ересь со всеми вытекающими последствиями. Для Ленина существуют, да и то в соответствующей интерпретации, только догмы революционного марксизма. Когда Ленин становится фактическим диктатором, его окружение позаботилось о том, чтобы обоготворить его работы, объявив их великими научными трудами, обогащающими и дополняющими учение Маркса и Энгельса.
В течение многих лет, до и после октябрьского переворота, Ленин создавал такое окружение, которое состояло из преданных ему людей, не останавливавшихся ни перед чем в интересах большевистской партии. Эти люди, приобретя власть, всеми силами стремились удержаться на плаву, не разбираясь в средствах для удержания власти, которую они использовали для достижения своих целей. Все они получили огромные привилегии в виде загородных домов, многочисленного обслуживающего персонала, автомобилей, личных врачей, особого питания и т.д Соратники Ленина очень скоро превратились в сановников коммунистического режима. Разрушив в значительной мере старый аппарат и создавая новый огромный аппарат государственной власти, большевистская партия создала новый класс партийно-государственной и хозяйственной номенклатуры. Новая партийно-государственная, хозяйственная, военная бюрократия не хотела оставаться инструментом достижения благих целей для пролетариата, крестьянства и новой интеллигенции. Она сделала целью самое себя и противопоставила себя тем самым трудящимся. Но для упрочения своего привилегированного положения она должна была обожествлять новую систе-
С. 172
му и ее вождя. Это было обусловлено системой диктатуры «пролетариата». А так как новая система должна была иметь своих пророков, жрецов, идолов, то эти новые сановники начали обожествление вождя мировой революции, стали создавать его культ. Важнейшей чертой Ленина становилась все больше и больше одержимость властью. Довольно быстро сложился культ Ленина, о чем свидетельствуют соответствующие записи в «полном» собрании его сочинений. Вот запись о IV конгрессе Коммунистического Интернационала, на котором Ленин сделал доклад «Пять лет российской революции и перспективы мировой революции» (13 ноября 1922 г.): «(Появление товарища Ленина встречается бурными, долго не прекращающимися аплодисментами и овациями всего зала. Все встают и поют «Интернационал» (45, 278.) Вот и другая запись в связи с отчетом ВЦИК и СНК 23 декабря 1921 г. на IX Всероссийском съезде Советов «О внутренней и внешней политике республики»: «(Бурные овации. Возгласы: «Ура!», «Да здравствует наш вождь тов. Ленин! Да здравствует вождь международного пролетариата тов. Ленин!» (44, 291.) По сути дела культ вождя, олицетворяющего культ партии меченосцев – большевиков, сложился и утвердился при Ленине. Сталин лишь воспользовался тем, что уже имело место и было предопределено тоталитарной большевистской системой.
Важнейшим качеством Ленина как вождя (какое сходство с вождизмом Гитлера!) была его фанатическая вера в марксистские мифы, в коммунистическую утопию. Отсюда его нетерпимость ко всему, что не соответствовало его взглядам. И вопреки мнению, что Ленин не был просто диктатор в распространенном смысле слова, это был не просто диктатор, а сверхдиктатор («расстрелять», «повесить», «трепетать»), диктатор нового типа, сформировавшегося в XX столетии. Это именно феномен XX в. Как отмечалось, автору этой книги довелось ознакомиться со всеми документами, представленными в Конституционный суд по делу о запрещении коммунистической партии. В одном из многочисленных (около 50) томов дела была соответствующая запись из КГБ СССР о заявлении известного физика академика Ландау о том, что Ленин был первым фашистом. Это вполне соответствует историческим фактам. Культ вождизма, характерный для такой разновидности тоталитаризма как фашизм, вполне сложился при Ленине.
Диктатура и террор неизбежно порождают диктатора, как бы он ни назывался и как бы ни маскировали его провозглашенными прежде лозунгами демократии. В письме к съезду (запись 24 декабря 1922 г.) Ленин сетовал на то, что «Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть» (45,345). Кто-кто, а Ленин прекрасно понимал, что такое необъятная власть, и отдавал себе отчет в том, что именно за эту необъятную власть идет борьба среди его ближай-
С. 173
шего окружения. Он явно опасался захвата диктаторской власти Сталиным, и отсюда его требования о снятии Сталина с поста генсека, увеличения численности ЦК и т.д.). Конечно, речь шла не о всей партии, алишь о ее руководящих органах. Фактически Политбюро и Оргбюро ЦК с самого начала подменили собой ЦК. Но вообще контроль над всей деятельностью государства осуществлялся Политбюро, Оргбюро, Секретариатом и полным составом ЦК. Это давало неограниченные возможности лидеру, способному координировать их деятельность Такая система была создана Лениным. Но, начиная с 1922 г., единственным партийным руководителем, состоящим одновременно членом всех органов созданной партийной системы был Сталин, который использовал такое свое положение в целях захвата личной власти.
Таким образом учение о диктатуре «пролетариата» означало по смыслу сведение власти к беспредельной диктатуре, к диктатору. Это вытекало из учения о Советской власти и всей политической системы большевизма, основанной на утопическо-мифологической идее «пролетарской» диктатуры, являющейся сердцевиной большевистского учения о государстве.
Естественно, что диктатор управлял страной посредством сложившейся системы власти. Такой системой и была партия, которую большевики рассматривали как становой хребет диктатуры «пролетариата». Разумеется, речь идет не о всей партии, а ее верхушке, возглавляющей ее узкой группе лиц – фактических диктаторов, фактических носителей власти.
Нельзя не учитывать взгляды Ленина, что главное в диктатуре пролетариата – это руководящая роль партии. Без этого, считал вождь большевизма, невозможно осуществлять пролетарскую диктатуру. Эта руководящая роль означает всеобъемлющий контроль, железную дисциплину, отказ от всяких сомнений в правоте решений руководящих органов, борьбу с реформизмом, инакомыслием, полный контроль над мыслями и поведением не только членов партии, но и каждого члена государственной организации. В самом начале создания тоталитарного большевистского режима многочисленные высказывания Ленина о власти отражали реальное положение вещей. Он утверждал, что диктатура пролетариата означает на деле диктатуру его передового отряда – партии, говорил о равнозначности понятий диктатура класса и диктатура партии. Именно партия приняла решение о захвате власти Советами и осуществила это решение. Советы же явились лишь орудиями в руках большевиков. Члены партии возглавили все основные советские органы, а вождь большевиков – Ленин возглавил советское правительство. Партия была главным детищем Ленина, и это довольно четко выразил Маяковский, написав: «Партия и Ленин – близнецы-братья». Лишь партийная верхушка решала в стране все стратегические проблемы Она стала ленинским орденом (позднее
С. 174
Сталин скажет: орденом меченосцев, от имени которого и правил Ленин со своими соратниками). Созданная Лениным партия, и в этом суть, была превосходным костяком тоталитарного режима, а сам Ленин был превращен в партийного бога.
В речи на I Всероссийском съезде работников просвещения и социалистической культуры 31 июля 1919 г. Ленин говорил: «Когда нас упрекают в диктатуре одной партии и предлагают, как вы слышали, единый социалистический фронт, мы говорим: «Да, диктатура одной партии! Мы на ней стоим и с этой почвы сойти не можем...» (39,134). При этом определение понятия диктатуры сопровождается такой оценкой: «Прекрасная вещь революционное насилие и диктатура, если они применяются, когда следует и против кого следует». Но насилие, диктатура, не стесненные никакими нормами, вызывают естественное стремление защитить себя со стороны тех, против кого они направлены. И это с неизбежностью приводит к гражданской войне.
Для Ленина нет сомнения в том, что диктатура партии и диктатура «пролетариата» – идентичные понятия. В «Детской болезни «левизны» в коммунизме» он писал: «Одна уже постановка вопроса: «диктатура партии или диктатура класса? диктатура (партии) вождей или диктатура (партия) масс?» свидетельствует о самой невероятной и безысходной путанице мысли... Известно,., что классами руководят обычно и в большинстве случаев, по крайней мере, в современных цивилизованных странах, политические партии; – что политические партии в виде общего правила управляются более или менее устойчивыми группами наиболее авторитетных, влиятельных, опытных, выбираемых на самые ответственные должности лиц, называемых вождями» (41, 24). Вот где следует искать корни идеи вождизма, получившей обоснование за десять лет до прихода Гитлера к власти. В той же работе Ленин писал: «Диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия большевиков... Партией, собирающей ежегодные съезды,., руководит выбранный на съезде Центральный комитет из 19 человек, причем текущую работу в Москве приходится вести еще более узким коллегиям, именно так называемым «Оргбюро» (Организационному бюро) и «Политбюро» (Политическому бюро), которые избираются на пленарных заседаниях Цека в составе пяти членов Цека в каждом бюро. Выходит, следовательно, самая настоящая «олигархия». Ни один важный политический или организационный вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний Цека партии...
...При руководстве партии осуществляется диктатура класса» (41, 30-31).
Аналогичных высказываний Ленина предостаточно. К этому примыкают и его суждения на VIII Всероссийском съезде Советов 23 де-
С. 175
кабря 1920 г. о том, что единство пролетариата в период социальной революции может быть осуществлено лишь революционной марксистской партией, лишь беспощадной борьбой против всех иных партий. На II Всероссийском съезде горнорабочих 23 января 1921 г. Ленин говорил: «Чтобы управлять, надо иметь армию закаленных революционеров-коммунистов, она есть, она называется партией» (42, 254). Это было открытым признанием того, что партия управляет, что именно она осуществляет диктатуру «пролетариата». Таково же утверждение Ленина в заключительном слове по отчету ЦК РКП(б) 9 марта 1921 г. на X съезде РКП(б). «Мы, – говорит Ленин, – после двух с половиной лет Советской власти перед всем миром выступили и сказали в Коммунистическом Интернационале, что диктатура пролетариата невозможна иначе, как через Коммунистическую партию» (43, 42).
С самого начала все руководящие должности Советов и их аппарата замещались по распоряжению Политбюро, Оргбюро и ЦК партии большевиков. Право назначения партийных и государственных сановников этими высшими партийными органами было ключом к всевластию, ибо все распределения людей осуществлялись по классовому принципу, принципу партийной и личной преданности. И Ленин постоянно настаивал на праве ЦК партии распоряжаться распределением кадров. В заключительном слове по политическому отчету ЦК РКП(б) 28 марта 1922 г. XI съезду РКП(б) Ленин отмечал: «...Если у ЦК отнимается право распоряжаться распределением людей, то он не сможет направлять политику» (45, 123). Именно через своих людей партия и осуществляла диктатуру «пролетариата». Это были, как утверждали противники большевиков, «твердокаменные» и представители «костоломной политики» (44, 151). Они не были носителями высокой морали. Скорее наоборот.
Среди новых архивных документов есть письмо Ленина Орджоникидзе 5 января 1920 г. В нем говорится: «Т. Серго, получено сообщение, что вы + командарм 14 пьянствовали и гуляли с бабами неделю. Формальная бумага... Скандал и позор. А я-то Вас направо-налево нахваливал» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, ед. хр. 231). Что же следовало за этим? Увольнение с должности, лишение партийного билета? Нет! Ленин заканчивает письмо: «Можете по совести обещать прекратить или (если не можете) куда Вас перевести? ...лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо. Нельзя. Пример подаете дурной. Привет. Ваш Ленин» (там же). И все! Ибо Ленин, по словам Марии Спиридоновой, когда она упомянула в разговоре с Лениным о морали, тут же сказал: «Морали в политике нет, а есть только целесообразность» (Комсомольская правда. 1992. 12 февраля.). Таков был Ленин, таково и его окружение. Не случайно руководство большевиков всеми силами цеплялось за право распределять кадры, осуществляя жесткую централизацию и вмешательство в дела государственного аппарата. Это зашло так дале-
С. 176
ко, что Троцкий обратился ко всем членам Политбюро ЦК РКП(б) для сведения с письмом, в котором выражалась тревога в связи со сверхцентрализацией партии и подмены партией госаппарата.
«Всем членам Политбюро ЦК РКП(б) для сведения. ТТ. Ленину, Каменеву, Сталину, Зиновьеву, Молотову
Архив т. Ленина
Одним из важнейших вопросов, как для самой партии, так и для советской работы, является взаимоотношение между партией и государственным аппаратом. Между тем этот вопрос в тезисах обойден, а поскольку затронут (в отношениях хозяйственной подготовки и пр.) – толкает на неправильный путь.
Без освобождения партии, как партии, от функций непосредственного управления и заведывания нельзя очистить партию от бюрократизма, а хозяйство – от распущенности. Это основной вопрос.
Наталкиваясь по отдельным вопросам на наиболее вопиющие факты непосредственного вторжения губкомов на работу юстиции, ЦК давал отпор таким тенденциям. Но всей своей практикой, незаметно для себя, фактически насаждал такого рода образ действий, обезличивающий все государственные органы, снимающий ответственность за фактическую работу, лишающий уверенности в себе и содействующий в то же время чрезвычайной бюрократизации партийной работы...
10/111 – 22 г. Л. Троцкий
Автограф Ленина «В архив» (РЦХИДНИ, фонд 2, опись 2, дело 1164)
Именно тогда, при Ленине и Лениным было положено начало безграничному вмешательству партийных органов в дела юстиции, было создано получившее позднее широчайшее распространение телефонное «право», когда приговоры и решения судебных органов определялись партией.
Из Центрального комитета РКП(б) 1 апреля 1919 года вышел важный документ: «Циркулярно. Ввиду повторяющихся со стороны Народных комиссаров распоряжений о перемещении ответственных партийных работников по провинции без ведома и против партийных работников, Цека партии предлагает Вам все необходимые перемещения ответственных партийных работников на местах производить только через Цека партии».
Любопытный документ: «Выписка из протокола N48 заседания Политбюро ЦК от 12/111 – 1925 г.
О порядке назначения работников НКИД...
а) Установить, что Политбюро ЦК утверждает следующие должности:
С. 177
1) Полпреды
2) Советники полпредов
3) Военные, морские атташе
4) Первичные секретари полпредов».
И гриф «Строго секретно» – обычный гриф, столь любимый Лениным, гриф «Архисекретно», в чем некоторые исследователи видят один из истоков закрытости и тоталитарности создаваемого Лениным советского общества.
О том, что реальную власть в СССР осуществляла большевистская партия, а не государство, свидетельствует множество документов, представленных в Конституционный суд Российской Федерации в связи с рассмотрением деятельности КПСС. Так, с грифом «Секретно» было дано распоряжение Совета Министров СССР от 3 октября 1980 г. № 2001 – р.с. «Обязать Минфин СССР (т. Гарбузова) выделять по заявкам Управления делами ЦК КПСС иностранную валюту для оплаты расходов, связанных с приездом на XXVI съезд КПСС зарубежных делегаций. Зам. Председателя Совета Министров СССР Н. Тихонов». ЦК КПСС решал в конечном счете вопрос о лишении гражданства инакомыслящих. Политбюро решало вопрос о финансировании иностранных компартий. Секретариат ЦК КПСС решал вопрос об утверждении ректора Московского государственного института международных отношений, об утверждении в должности командиров флотилий подводных лодок и т.д. и т.п. Подобная практика, утвердившаяся в бывшем Союзе, была заложена сразу же после октябрьского переворота никем иным, как Лениным.
Ленинские пассажи о диктатуре «пролетариата», осуществляемой через большевистскую партию, дискредитировали морально всю политическую практику. Мир поражался цинизмом большевиков, осуществлявших на деле (в лице Политбюро, генсека и т.д.) диктатуру, противоречиями между словами и делами, между красивыми фразами о демократии, свободах и тем реальным безобразием, которое разлагающе действовало на и без того морально и политически нестойкую массу. Хорошо сказал Александр Потресов, один из бывших зачинателей марксистского движения в России: «Но морально и политически наихудшее, что могло приключиться с социализмом, узурпированным большевиками, – это его неразрывная в глазах населения связь с государственным строем деспотии. Эту связь завязали большевики, а развязывать ее придется всем остальным социалистам мучительно трудно и мучительно долго...» (Потресов Александр. Дорога через абсурд. Фрагменты из книги «В плену иллюзий». Париж, 1927. Цит. по: «Новое время». № 36, 1992. С. 59).
Таким образом ко времени болезни Ленина им была заложена основа для установления полного контроля партии над жизнью страны.
С. 178
Как свидетельствуют приведенные ленинские документы, большевистская партия установила господство и над государственными учреждениями, над общественными организациями и движениями. Она полностью контролировала террористический репрессивный аппарат, вооруженные силы – эти важнейшие орудия манипулирования властью большевиками. Уже при Ленине и при его руководящей роли Советами фактически стали управлять большевистские фракции. Принятие всех важнейших решений перешло от советов к партии. Первые стали проводниками партийных указаний, партийной политики. Именно при Ленине, согласно разработанным им идеям, партия превратилась в несущую конструкцию всей власти и перестала быть элементом гражданского общества.
Ко времени, когда фактически Ленин «вышел из строя», когда его победила болезнь, он уже, по словам Сталина, выпестовал мощную, сильную партию, в лице ее руководящих органов, осуществлявших диктатуру. Торжество партийного, да и государственного аппарата было полным, и создателем того и другого был большевистский вождь – Ленин. Так слова о диктатуре «пролетариата» получили реальное воплощение в диктатуре его авангарда, в диктатуре партии, а точнее, партийного руководства, в диктатуре единоличных диктаторов. Был установлен именно Лениным контроль партии за всеми сферами жизнедеятельности страны, режим однопартийной диктатуры.

Что такое социализм и коммунизм по Ленину
По мысли Ленина и его соратников, октябрьский переворот совершался во имя строительства нового общественного и государственного строя, обещавшего райскую жизнь на земле пролетариату и его союзникам. Таким общественным строем Ленин считал социализм, о котором было только известно, что это строй, отвергающий частную собственность и основанный на «общественной» собственности, фактически являющейся собственностью государственной, сосредоточенной в руках тех, кто занимается ее распределением или перераспределением.
Казалось бы, осуществляя социальный эксперимент в масштабе огромной страны, Ленин должен был обстоятельно рассмотреть проблему социализма и коммунизма (как второй фазы социализма, по Марксу). Однако не только в предоктябрьских работах Ленина, но и в его послеоктябрьских сочинениях нет ясного объяснения, что представляет собой тот социальный строй, который собирались построить большевики. Кроме самых общих расплывчатых, ничего не объясняющих положений, в работах вождя большевизма по этому вопросу ничего нет. Есть лишь фразы о двух фазах коммунизма в работе «Госу-
С. 179
дарство и революция», заимствованные из работы К. Маркса «Критика Готской программы». И после октября – разрозненные, ничего не говорящие высказывания Ленина, определяющие социализм и коммунизм метафорически, но отнюдь не научно. Оказалось, что социальный эксперимент, во имя которого были пролиты моря крови, оказался теоретически не подготовленным. Не было, по существу, никакого плана не только государственного строительства, о чем уже говорилось, но и плана создания нового общественного строя. Социальный эксперимент осуществлялся на пустом месте, на ощупь.
Незадолго до октябрьского переворота в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной 10–14 (23–27) сентября 1917 г., Ленин определяет социализм следующим образом: «...Социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией» (34, 192). Такое определение социализма через государственно-капиталистическую монополию, обращенную на пользу всего народа, ничего по существу не объясняет и является фразой. Фактически, говоря здесь о социализме, Ленин имеет в виду не что иное, как государственную частную собственность, уже известную нам из истории восточных деспотий. Вспомним, что Маркс, а вместе с ним и Энгельс, считали, что ключ к пониманию так называемой азиатской формации – в отсутствии частной собственности на основные средства производства, на землю, воду и, отчасти, на рабов. Там господствовала не индивидуальная частная собственность, а государственная частная собственность. Ленин сводил именно к такой собственности ту, которая представлялась ему общественной. Во всяком случае, ничего, кроме общих слов, что социализм суть государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа, в приведенном высказывании нет. Монополия всегда есть монополия. И трудящемуся человеку все равно, кто его эксплуатирует: индивидуальный частный собственник или государство как частный собственник, как монополист. Более того, эксплуатация государства как монополиста куда более тяжелая, так как у трудящихся нет никакого выбора, никакой альтернативы. А именно это и предполагал Ленин, говоря о государственно-капиталистической монополии, обращенной на пользу всего народа. И это, безусловно, относится к социализму как утопической системе.
После октябрьского переворота Ленин достаточно долго не обращался к вопросу о том, что есть социализм и коммунизм. В его работах имеется лишь нечто, приближающееся к этим понятиям. Так, в первоначальном варианте статьи «Очередные задачи Советской власти» Ленин говорил: «Задача Советской власти после того, как буржуазия экспроприирована политически и экономически, состоит явным (главным) образом в том, чтобы распространить кооперативные организа-
С. 180
ции на все общество, чтобы превратить всех граждан данной страны поголовно в членов одного общенационального или, вернее, общегосударственного кооператива» (36,161). По существу, Ленин возвращается к высказанной в «Государстве и революции» мысли об единой общегосударственной корпорации после экспроприации буржуазии как политически, так и экономически. В связи с этим стоит привести высказывание французского политолога Жана-Кристофа Руфэна, который на страницах «Московских новостей» (№ 14 от 5 апреля 1992 г.) заявил, что коммунизм и большевизм как идейная доктрина умерли. Нет, не умерли, уважаемый господин Руфэн! Коммунизм и большевизм еще рано отпевать. Подобная точка зрения есть результат одномерного понимания большевизма как социальной утопии и мифа – того, что думали создать, не имея серьезного представления о том, что это такое. Но большевизм, как показала история бывшего Союза и его стран сателлитов, – это не только социальная утопия, не только идеология, но это еще и политическая структура, политический режим насилия. К тому же, уничтожить верования, казнить утопию не очень легко, как кажется. Поколениям, боровшимся за осуществление социальной утопии, очень тяжело расстаться с теми мыслями, с которыми они выросли, которые утешали и которыми тяжело пожертвовать.
О том, как понимал Ленин социализм, косвенно свидетельствует следующее его высказывание. Отвечая на записки на заседании I съезда сельскохозяйственных рабочих Петроградской губернии 13 марта 1919 г., Ленин в связи с законом «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию», обсужденном в СНК и утвержденном Центральным Исполнительным Комитетом, и статьей 46 этого закона «Никто из рабочих и служащих не имеет права заводить в хозяйствах собственных животных, птиц и огородов» говорил: «Зачем эта статья вошла в закон? Чтобы создавать общий труд в общем хозяйстве. А если снова заводить отдельные огороды, отдельных животных, птиц и т.д., то, пожалуй, все вернется к мелкому хозяйству, как было и до сих пор. В таком случае, стоит ли и огород городить? Стоит ли устраивать советское хозяйство?» (38, 28). И это говорилось в условиях страшной нехватки продовольствия в охваченной гражданской войной стране. Страх перед мелким хозяйством, перед мелкой «частной» собственностью, а на деле перед личной собственностью застилал глаза председателю Совета Народных Комиссаров России. Это было бы, как говорится, смешно, когда бы не было так грустно. Это тоже одна из причин раскрестьянивания в стране. Она потом привела к бесчисленным изъятиям скота, огородов, птицы в совхозах и колхозах и довела страну до голода и нищеты. Россия, которая при царизме экспортировала продовольствие и, особенно, зерно, в последние десятилетия устойчиво импортировала ежегодно десятки миллионов тонн зерна из стран «загнивающего капитализма». Вот как
С. 181
оборачивалось на практике отсутствие реальных и конкретных планов экономического и государственного строительства, отсутствие серьезных представлений о том социальном строе, который вождь большевиков собирался воздвигнуть в России.
Не ушли далеко и представления Ленина о коммунизме, о котором автор ряда работ об экономике капиталистического общества и об империализме имел весьма общие представления. Так, в речи на I съезде земледельческих коммун и сельскохозяйственных артелей 4 декабря
1919 г. Ленин провозгласил: «Коммунизм есть высшая ступень развития социализма, когда люди работают из сознания необходимости работать на общую пользу» (39,380). Ленинский коммунизм – это работа на общую пользу. Интересы личности, отдельного человека с его желаниями, чувствами он не видит.
Примерно в том же духе высказывается Ленин о коммунизме в докладе о субботниках на Московской общегородской конференции РКП(б) 20 декабря 1919 г. «Коммунизмом же, – говорил Ленин, – мы называем такой порядок, когда люди привыкают к исполнению общественных обязанностей без особых аппаратов принуждения, когда бесплатная работа на общую пользу становится всеобщим явлением» (40, 34). Чего здесь больше: непонимания элементарных истин или наивности, сказать трудно. Можно лишь зафиксировать, что не бесплатный, а почти бесплатный труд абсолютного большинства советских граждан потребовал создания такого аппарата принуждения, который и не снился ни одному из государств прошлого. И к тому же этот труд был явно неэффективным, малопроизводительным. Если бывший Советский Союз и добился значительных успехов в развитии науки и техники, то, главным образом, в сфере военно-промышленного комплекса.
Или такое известное высказывание Ленина в докладе Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров о внешней и внутренней политике 22 декабря 1920 г. на VIII Всероссийском съезде Советов. «Коммунизм, – говорил вождь российских большевиков, – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны.» (42,159). В этом положении смешалось все: государственность, основа ленинской политической жизни и такое экономическое явление, как электрификация. Но и это ни в коей мере не проявляет существа дела, не проясняет, что такое коммунизм.
Может быть, в какой-то мере Ленин объясняет строительство коммунистического общества в речи «Задачи союзов молодежи» на III съезде Российского Коммунистического союза молодежи 2 октября
1920 г. В своем обращении к участникам съезда Ленин отмечал: «Вы должны построить коммунистическое общество. Первая половина работы во многих отношениях сделана. Старое разрушено, как его и следовало разрушить, оно представляет из себя груду развалин... Расчи-
С. 182
щена почва, и на этой почве молодое поколение должно строить коммунистическое общество» (41, 308). Итак, по Ленину, строительство коммунистического общества должно начаться с разрушения всего старого, превращения его в груду развалин, в руины. Это Ленин называет расчисткой почвы для будущего коммунистического общества. У него главная страсть – это страсть разрушения. Но что такое коммунистическое общество, как оно должно выглядеть, каковы его критерии, основные принципы и структуры – об этом ни в приведенной речи, ни в иных работах Ленина ничего нет. Оставалось одно – разрушать. Это и было главным в политике большевистской партии, которая отвергала преемственность экономической и политической культуры, выстраданной многовековым развитием человечества.
Лишь незадолго до перехода в небытие в статье «О кооперации», 4 января 1923 г., Ленин высказал мысль о кооперации как основе построения полного социалистического общества при условии сосредоточения власти государства на все основные средства производства. Вот это ленинское положение: «В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т. д., – разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали, как торгашескую, и которую с известной стороны имеем право третировать теперь при нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества?» (45, 370). Ленин изменяет точку зрения на кооперацию, но во главу всего он ставит власть государства на все крупные средства производства, превращение его в супермонополиста, при помощи которого очень легко и просто удушить любую кооперацию. И, разумеется, опять речь идет о власти государства в руках пролетариата. Однако что такое полное социалистическое общество, как себе его представляет вождь мирового пролетариата, Ленин не говорит.
Правда, Ленин отмечает коренную перемену своей точки зрения на социализм, заключающуюся в том, что центр тяжести переносится с политической борьбы, революции и завоевания власти на мирную организационную культурную работу. Эта коренная перемена ленинской точки зрения заключается в следующем: «Теперь мы вправе сказать, что простой рост кооперации для нас тождественен (с указанным выше «небольшим» исключением) с ростом социализма, и вместе с этим мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм. Эта коренная перемена состоит в том, что раньше мы центр тяжести клали и должны были класть на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т. д. Теперь же центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную организационную «куль-
С. 183
турную» работу. Я готов сказать, что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения, не обязанность бороться за нашу позицию в международном масштабе. Но если оставить это в стороне и ограничиться внутренними экономическими отношениями, то у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству» (45, 376). Не трудно заметить, что в этом пространном положении, которое цитируется многими авторами, стремящимися доказать, что в последний год своей жизни Ленин коренным образом изменил свое отношение к социализму, никакой расшифровки понятия социализм у Ленина нет. Речь идет лишь о том, что необходимо изменить методы борьбы за социализм. Но что такое социализм продолжало для Ленина оставаться тайной за семью печатями.
Ничего нового не вносит в понимание социализма ленинское положение в статье «Лучше меньше, да лучше» (2 марта 1923 г.). Оно сводится к утверждению, что общей чертой российского быта является разрушение капиталистической промышленности, разрушение дотла старых учреждений и помещичьего землевладения и создание на этой почве мелкого и мельчайшего крестьянства, идущего за пролетариатом из доверия к результатам его революционной работы. А далее Ленин подчеркивает, что «на этом доверии, однако, продержаться нам вплоть до победы социалистической революции в более развитых странах нелегко, потому что мелкое и мельчайшее крестьянство, особенно при нэпе, держится по экономической необходимости на крайне низком уровне производительности труда» (45, 401). При этом Ленин признает, что в общем и целом производительность народного труда в России значительно ниже, чем при царизме. Вот и все, что дано было «социализмом». Резкое снижение производительности труда. Что же такое этот идол – социализм, которому большевики призывали поклоняться и во имя которого были пролиты моря крови? Нигде ответа на этот вопрос у Ленина мы не находим. Правда, в той же статье есть суждение о том, что «нам тоже не хватает цивилизации для того, чтобы перейти непосредственно к социализму, хотя мы и имеем для этого политические предпосылки» (45, 404). Ясно, что речь здесь опять идет о государстве, якобы находящемся в руках пролетариата, о диктатуре «пролетариата».
Но вот интереснейший документ, опубликованный в 1983 г. в Париже и Нью-Йорке бывшим секретарем Сталина Б. Бажановым, бежавшим за рубеж. Этот документ несколько лет назад был опубликован в бывшем Союзе. Документ этот – запись личных ленинских секретарей М.И. Гляссер и Л.А. Фотиевой, сделанная в самом конце 1923 г. под диктовку Ленина. «Конечно, мы провалились, – говорится в записи. – Мы думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем это вопрос десятилетий и поколений.
С. 184
Чтобы партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе... Мы должны ясно видеть, что попытка не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни нельзя. Можно попробовать загнать в новый строй силой, но вопрос еще, сохранили ли бы мы власть в этой всероссийской мясорубке». Если этот документ подлинный, то из него следует, что провалились попытки осуществить коммунистическое общество с кондачка. И дело, конечно, не в том, что действительно нельзя так просто, вдруг изменить психологию людей, их представления и т.п. Скорее всего, дело в том, что у большевистской партии и ее вождя не было ясного представления о том, что такое социалистический строй, коммунистическое общество и т.п. Отсутствие соответствующих теоретических разработок вело к тому, что партия шла на ощупь к неясной для нее цели, в потемках. Оправдан лишь страх потерять власть партократии в российской мясорубке при попытке загнать в новый строй силой. В связи с этим хочется привести замечательное по смыслу суждение Бертрана Рассела. «Советы, – писал он, – пытаются загнать людей в противоестественное для человеческих существ состояние. Они проявили в такого рода попытках больше мастерства, чем это делала до того любая шайка фанатиков, но тем не менее все их усилия обречены на неудачу. Если это и не произойдет скоро, они все равно потерпят неудачу в период видимого успеха. И когда это случится, счастье снизойдет на измученное человечество» (Рассел Бертран. Обреченность диктатуры // Новое время. 1993. № 31. С. 59). Приведенное положение Рассела удивительно перекликается с опубликованным документом Б. Бажанова, если только он подлинный. Действительно, людей пытались загнать силой на скотный двор, по Оруэллу, но в конечном счете потерпели фиаско. Хотя, как и предвидел Рассел, это произошло не скоро. Советы потерпели неудачу в России, что вовсе не означает полного краха коммунистической идеи вообще. Поэтому счастье еще не скоро снизойдет на измученное человечество.
Мы полагаем, что расплывчатые очертания ленинской модели социализма (как и расплывчатые суждения о «пролетарском» государстве) означали замену тирании царизма еще более страшной тиранией – тиранией тоталитарной. А эта система оказалась на редкость живучей, продержавшейся в бывшем Союзе почти три четверти века.
Объявленные Лениным «преимущества» социализма перед «загнивающим» капитализмом были только воздушным замком утопии, не имевшим под собой ни теоретических оснований, ни исторических предпосылок. Это был мираж в пустыне. И он продержался так долго потому, что люди были склонны обманываться прекрасными картинами утопии, только бы не жить в серости окружающей реальной действительности. Ведь Советское государство беспощадно эксплуатировало трудящихся, отбирая у них прибавочную стоимость, и при этом ли-
С. 185
цемерно объясняло, что делается это для их же пользы, для блага будущих поколений.
Для коммунистов, выпестованных ленинской партией, была маяком идея, которая сводилась к мысли о «загнивании» капиталистического строя и, следовательно, его ликвидации. Но из этого вытекала и другая мысль, мысль о том, что логично помочь истории изменить лицо по новой социалистической модели. Именно отсюда и ленинские идеи о новых формах классовой борьбы при социализме. Нет, зря приписывают Сталину идею обострения классовой борьбы при социализме. Ее подлинным автором был основатель большевистской партии и Советского государства Владимир Ильич Ленин.
Может быть, хотя бы кратко следует сказать о том, было ли при большевистском режиме что-нибудь социалистическое. И если да, что это был за социализм. Как мы видели, у Ленина нет никакой теории социализма и коммунизма в отличие от отдельных высцазываний Маркса в «Экономически-философских рукописях 1844 года» и Энгельса в «Развитии социализма от утопии к науке» и др. Если и говорить о ленинском коммунизме, то он похож на бабувистский, казарменный, грубый, уравнительный коммунизм. «Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием. Всеобщая и конституирующаяся как власть зависть представляет собой ту скрытую форму, которую принимает стяжательство и в которой оно себя лишь иным способом удовлетворяет. Всякая частная собственность как таковая ощущает – по крайней мере по отношению к более богатой частной собственности – зависть и жажду нивелирования, так что эти последние составляют даже сущность конкуренции. Грубый коммунизм есть лишь завершение этой зависти и этого нивелирования, исходящее из представления о некоем минимуме. У него – определенная ограниченная мера» (МЭС, 42, 114-115).
Ленинский большевистский социализм и есть этот грубый, уравнительный казарменный коммунизм с его государственной частной собственностью, с завистью, стяжательством, стремлением урвать для себя побольше под лозунгами государственных интересов, государства, являвшегося безраздельным частным собственником. Именно этими принципами «не могут поступаться» неокоммунисты, радетели мифов и социалистической утопии. Они с пеной у рта отстаивают «чистоту» «революционных» принципов, и в этом их особая опасность, ибо за этой «чистотой» следует гражданская война, перерастающая в войну с собственным народом.
Таким образом, ленинизм воплотил в реальность грубый, уравнительный коммунизм как олицетворение государственной частной собственности. На деле оказалось, что этот социализм и коммунизм не-
С. 186
медленно, вопреки принципу «Манифеста Коммунистической партии» о том, что свобода каждого есть предпосылка свободы всех, отбирает свободу всех и каждого в пользу власти партократии, власти немногих избранных. А коммунистические лозунги и посулы остаются лишь пустыми обещаниями демагогического характера. Ленинский большевизм, последовавший за ним сталинизм и коммунистические искания Цеденбала и маоистов, тоталитарных режимов Ким Ир Сена и красных кхмеров, Хонеккера и Чаушеску, Живкова и Ракоши и др. доказали это со страшной очевидностью.
Ленинский социализм, суть которого вождь большевизма так и не раскрыл, это неприкрытое насилие, гражданская война, война против собственного народа. Иван Бунин, свидетель «окаянных дней» гражданской войны, видел их преемственность по отношению к разбойничьему бунту Стеньки Разина. И он выписывает в «Окаянных днях» характеристику этого бунта у Н.И. Костомарова, выдающегося русского историка. «Народ пошел за Стенькой, обманываемый, разжигаемый, многого не понимая толком. Шли «прелестные письма» Стеньки: «Иду на бояр, приказных и всякую власть, учиню равенство...». Дозволен был полный грабеж... Стенька, его присные, его воинство были пьяны от вина и крови... возненавидели законы, общество, религию, все, что стесняло личные побуждения... дышали местью и завистью... составились из беглых воров, лентяев... Всей этой сволочи и черни Стенька обещал полную волю, а на деле забрал, в кабалу, в полное рабство, малейшее ослушание наказывалось смертью истязательной, всех величал братьями, а все падали ниц перед ним...» (Бунин И . А. Окаянные дни // Даугава, 1989. С. 92-93). Разбойничий бунт Стеньки Разина сродни гражданской войне, развязанной большевиками. Идеи Стеньки Разина о свободе, воле и равенстве сродни ленинским взглядам на светлое царство социализма. И мы возвращаемся к уже цитированной работе Бертрана Рассела. «...Коммунистическая вера, – писал он, – низвергнется разрушением изнутри. Она налагает слишком жесткую узду на человеческую природу, дисциплину столь беспощадную, как в монастыре... Она требует отказа от элементарных благ, заключающихся в чувстве безопасности и некотором досуге. Все это она относит на будущее, которое, подобно радуге, удаляется от усталого путника по мере того, как он к ней приближается» (Рассел Бертран. Обреченность диктатуры // Новое время. 1993. № 31. С. 59). Именно к такой коммунистической вере призывали большевики и Ленин, так и не создавший теорию социализма и коммунизма, теорию утопии, теорию воздушного замка. Так во имя чего же создавалась «пролетарская» государственная власть, во имя чего же создавалась тоталитарная государственная система? Что было бескорыстным и что было своекорыстным в ленинской мифологии государства?
С. 187

Отрицание демократии и отмирание государства
Критика Марксом и Энгельсом современной им государственности имела позитивное значение. Она, как и критика иных демократических сил, была направлена на устранение негативных сторон буржуазной государственности и создание демократических институтов. Не случайно начало публицистической деятельности основоположников марксизма ознаменовалось революционным демократизмом, защитой демократических институтов, прав человека и т.п. Но уже в «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс отождествляют «завоевание демократии с превращением пролетариата в господствующий класс». Точнее, они отождествили превращение пролетариата в господствующий класс с завоеванием демократии. Завоевание «действительной», а не «мнимой» демократии казалось им средством обуздания насильственной деятельности современного государства, инструментом строительства нового, социалистического общественного строя.
Однако ни Маркс, ни Энгельс не раскрыли содержания будущей «пролетарской» демократии. За исключением характеристики Парижской коммуны, которая, по их мнению, являла собой образ «новой» демократии, демократии для «большинства», у основателей марксизма фактически ничего нет. Общие положения о выборности, сменяемости и подотчетности должностных лиц, о ликвидации различных привилегий для чиновников государственного аппарата были высказаны впервые не Марксом и Энгельсом, а задолго до них буржуазными просветителями и революционными демократами, начиная с предшественников и лидеров первых буржуазных революций: Лильберна, Локка, Джефферсона, Руссо, Монтескье, Канта и др. Следует признать, что оба основоположника идей диктатуры пролетариата не обрисовали сколько-нибудь систематически ни будущего социалистического общества, ни будущей структуры демократии.
Аналогично относился к будущему общественному и политическому строю Ленин. Не раз он писал, что дать характеристику социализму он не в состоянии, что он не знает, как будет выглядеть законченный (а тем более и незаконченный) социализм. И он, как отмечалось, не пытался даже набросать эскиз будущей государственной системы в труде, называющемся «Государство и революция». В одной из последних своих статей «О нашей революции (по поводу записок Н. Суханова)», продиктованной 16–17 января 1923 г., Ленин отмечал: «Помнится, Наполеон писал: «On s'engage et puis... on voit». В вольном русском переводе это звучит: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет». Вот мы и ввязались сначала в октябре 1917 г. в серьезный бой, а там уже увидели такие детали развития
С. 188
(с точки зрения мировой истории, несомненно, детали), как Брестский мир или нэп и т.п.» (45,381). Ленин и считал, что главное – это разрушение всего прошлого, главное – ввязаться в битву. Но что может быть преступнее превращения огромного общественного поля в арену для глобального социально-политического эксперимента, ставкой в котором жизни миллионов, десятков миллионов людей?
В пролетарском государстве, как оно мыслилось автору «Государства и революции», нет места для правового закона, его уважения и осуществления. Законы как нормативные акты (зачастую в форме декретов) есть, но цель их – прикрыть произвол и использовать всевозможные «законные средства» для подавления народа, насильственного управления им. Если же закон не может выполнять в социалистической системе этих функций, если он препятствует власть имущим выполнять их задачи, его либо обходят, либо изменяют или отменяют.
Тщетно искать в ленинском сочинении о государстве признания человеческой жизни высшей ценностью. Не аморфной общественной личности, а каждой отдельной личности, каждого индивида. Этот вопрос не только не обсуждается, но даже и не ставится. Впоследствии Ленин неоднократно будет говорить о должностных лицах, как о «казенном имуществе». Тем менее его интересовали жизнь и судьбы отдельных людей. Диктатура пролетариата и пролетарская революция направлены против общепризнанных юридических и моральных норм. Для государства пролетарской диктатуры характерен правовой нигилизм. Но что это за государство, которое не связано правовыми законами? Это ленинское большевистское антигосударство. В книге Ленина нет места морали. Все затмила догма насилия. Личность в этой книге отброшена. Ей там нет места, как и вообще ей нет фактически места в идеях пролетарской государственности. Но есть классы, классовый антагонизм, классовая ненависть, есть класс пролетариат, который согласно большевистскому мифу, должен сыграть роль мессии, излечить человечество от тысячелетних недугов, осчастливить его.
«Государство и революция» не оставляет для рассмотрения буржуазной демократии ничего положительного. Буржуазная демократия аттестуется здесь как суженная, сжатая, урезанная.
Вообще для Ленина в этой работе характерен одномерный подход к демократии, сопряженный с настойчиво и последовательно проводимой идеей отмирания государства. Демократия рассматривается преимущественно только как форма государства, как одна из его разновидностей. Ленин так и пишет: «Демократия есть форма государства, одна из его разновидностей. И, следовательно, она представляет из себя, как и всякое государство, организованное, систематическое применение насилия к людям» (33,100). В другом месте, полностью отождествляя понятия «государство» и «демократия», Ленин пишет: «...Демократия есть тоже государство и, что, следовательно, демократия
С. 189
тоже исчезнет, когда исчезнет государство. Буржуазное государство может «уничтожить» только революция. Государство вообще, т.е. самая полная демократия, может только «отмереть»« (33,19). Таким образом, Ленин четко отличает понятие «уничтожить» в ходе революции буржуазное государство как волевой акт, от понятия «отмереть» как акт спонтанный. Но в приведенном положении имеет место не просто сужение понятия «демократия», не просто удивительно одномерный подход к ней. Имеет место смешение понятий, когда Ленин отождествляет понятие «государство вообще» с понятием «самая полная демократия», одно из тех смешений понятий и противоречий, которыми заполнена работа «Государство и революция». В результате, видимо, не замечая того, автор «Государства и революции» разрушает свою классовую конструкцию государства как орудия господства одного класса для подавления другого.
Из отождествления формы государства с демократией следовало, далее, практически полное отождествление демократии с насилием. Именно таковой и была так называемая пролетарская демократия. Вместе с тем, добавляет автор «Государства и революции», «демократия означает равенство. Понятно, какое великое значение имеет борьба пролетариата за равенство и лозунг равенства, если правильно понимать его в смысле уничтожения классов. Но демократия означает только формальное равенство. И тотчас вслед за осуществлением равенства всех членов общества по отношению к владению средствами производства, т.е. равенства труда, равенства заработной платы, пред человечеством неминуемо встанет вопрос о том, чтобы идти дальше, от формального равенства к фактическому, т.е. к осуществлению правила «каждый по способностям, каждому по потребностям» (33, 99). Таким образом, Ленин отождествляет (речь идет сначала о первой фазе коммунизма) равенство с уравниловкой. По его мнению, равенство по отношению к владению средствами производства есть чистая уравниловка, ибо Ленин пишет: «т.е. равенство труда, равенство заработной платы».
Но в целом, по мнению автора «Государства и революции», демократия означает формальное признание равенства между людьми, равного для всех права на определение устройства государства и управление им. Это – одномерное понимание демократии. Как общечеловеческая ценность, как система прав и свобод личности демократия у Ленина вообще исчезает. Демократия, по Ленину, это государство и только государство. И так как, по его мнению, всякое и каждое государство есть инструмент насилия, то таковой является и любая демократия. Этот взгляд экстраполируется и на пролетарскую демократию, задача которой и смысл которой в осуществлении насилия над эксплуататорами. При этом Ленин не замечает кардинального противоречия в своих взглядах на пролетарскую демократию. Если осуществлена экс-
С. 190
проприация экспроприаторов и средства производства обращены в государственную собственность, то, по смыслу марксистско-ленинского учения, с этого момента «эксплуататоры» исчезают и, казалось бы, не должно быть места для насильственной стороны пролетарской демократии. Но она сохраняется у Ленина, который не мыслит себе демократии без насилия. Из этого следовало, что в переходный период к коммунизму демократия остается насилием, правда, насилием и подавлением «меньшинства». Политическая жизнь бывшего СССР свидетельствует о противоположном, о том, что власть так называемого «пролетариата», а на деле охлоса, означала насилие и подавление большинства, создание массового психоза абсолютного большинства. И далее Ленин утверждает, что сложившийся коммунизм в состоянии дать демократию действительно полную и чем она будет полнее, тем скорее она отомрет. Поэтому коммунизм, по Ленину, не будет знать никакой демократии. Иными словами, при коммунизме (а в другом месте Ленин скажет при «социализме») демократия становится ненужной, исчезает сама собой.
Из всех суждений Ленина следует, что государство и свобода несовместимы. Он считает, что пока есть государство – свободы нет. А когда будет свобода – государство исчезнет, отомрет. Таким образом, для него насилие – неизбежный спутник демократии, причем любой. Если бы Ленин знал или помнил суждения Монтескье о политической и гражданской свободе в «Духе законов», он попытался бы как-то аргументировать свои мысли. А так остаются одни штампы, бездоказательные положения.
Ленин писал, что лишь в коммунистическом обществе, когда сопротивление капиталистов уже полностью сломлено, когда капиталисты исчезли и нет классов (т.е. нет различия между членами общества по их отношению к общественным средствам производства), лишь тогда «исчезает государство и можно говорить о свободе» Только тогда возможна и будет осуществлена демократия действительно полная, без всяких изъятий. И только тогда «демократия начнет отмирать в силу того простого обстоятельства, что, избавленные от капиталистического рабства, от бесчисленных ужасов, дикостей, нелепостей, гнусностей капиталистической эксплуатации, люди постепенно привыкнут к соблюдению элементарных, веками известных, тысячелетиями повторявшихся во всех прописях, правил общежития, к соблюдению их без насилия, без принуждения, без подчинения, без особого аппарата для принуждения, который называется государством» (33, 89). Иными словами, свобода, по Ленину, возможна только тогда, когда государство как таковое, государство «вообще» исчезнет. Надо ли говорить и повторять, что в этом ленинском суждении нет ни грана теории, что в учении о государстве диктатуры пролетари-
С. 191
ата, свободе, пролетарской демократии Ленин состоялся не как теоретик государства, а как утопист, с его бесчисленными мифами.
В связи с проблемой соотношения свободы и государства Ленин присоединяется к критике Марксом и Энгельсом идеи «свободного народного государства», выдвинутой немецкой социал-демократией и получившей распространение в Германии в последней трети XIX в. Он приводит сочувственно в «Государстве и революции» слова Энгельса: «Говорить о свободном народном государстве есть чистая бессмыслица: пока пролетариат еще нуждается в государстве, он нуждается в нем не в интересах свободы, а в интересах подавления своих противников, а когда становится возможным говорить о свободе, тогда государство как таковое перестает существовать» (МЭС, 19, 5). Ленин считает это положение Энгельса в письме к Бебелю от 18–28 марта 1875 г. «одним из самых замечательных, если не самым замечательным рассуждением в сочинениях Маркса и Энгельса по вопросу о государстве» (33, 64).
Ленин, в свою очередь, писал, что «свободное народное государство» было программным требованием и лозунгом немецких социал-демократов 70-х годов, что никакого политического содержания, кроме мещански-напыщенного описания понятия демократии, в этом лозунге нет, поскольку согласно марксистско-ленинскому пониманию государственности всякое государство несвободно и ненародно. Ленин подчеркивает, что это обстоятельство Маркс и Энгельс неоднократно разъясняли своим партийным товарищам (33, 20). Не прошло и полувека, как в бывшем Союзе на XXII съезде КПСС была выдвинута идея «общенародного социалистического государства», фактически означающая перелицованную, но все ту же мысль о «свободном народном государстве». И это было объявлено последним словом в развитии марксистско-ленинской «теории» государства, хотя на самом деле она противоречила всему духу и букве этой теории. Так стремление представить террористическое государство с тоталитарным режимом «общенародным» затмило собой действительно теоретическую проблему. Но, по смыслу марксо-энгельсовской конструкции, которую Ленин, как отмечалось, считал «одним из самых замечательных, если не самым замечательным рассуждением в сочинениях Маркса и Энгельса по вопросу о государстве», всякое, в том числе и социалистическое, государство «несвободно и ненародно». Во всяком случае, к социалистическому государству, его тоталитарному политическому режиму это относится прежде всего. Авторы (или автор), оставшиеся неизвестными, как это было принято в советской системе, идеи «общенародного социалистического государства» пренебрегли даже Евангелием большевизма, в котором сказано: «Народное государство» есть такая же бессмыслица и такое же отступление от социализма, как и «свободное народное государство» (36, 66). Можно
С. 192
лишь добавить, что вся ленинская, большевистская «теория» государства есть большая бессмыслица.
В подготовительной работе к «Государству и революции», озаглавленной «Марксизм о государстве», Ленин писал: «На деле демократия исключает свободу. Диалектика (ход) развития такова: от абсолютизма к демократии буржуазной; от буржуазной демократии к пролетарской; от пролетарской к никакой» (33, 171) Антидемократический образ мышления проявляется в этом четко и определенно.
Из сентенций Ленина мы узнаем, что демократия вовсе не есть свойство человеческого общества. Поскольку демократия – это государство, то с исчезновением государства исчезает и демократия. Если демократия – не что иное, как форма государства, то повисают в воздухе суждения Энгельса в его «Происхождении семьи, частной собственности и государства» о так называемой первобытной демократии или демократии в первобытном обществе. «...Последовательный демократизм, – писал Ленин, – при капитализме невозможен, а при социализме отомрет всякая демократия» (33,79). Эта мысль варьируется Лениным многократно. В любом классовом обществе демократия неполная. Только коммунизм, по словам Ленина, может дать демократию действительно полную, и чем она будет полнее, тем скорее она станет ненужной и отомрет сама собой.
В противоречии, а их у Ленина тьма в «Государстве и революции», с приведенными суждениями Ленин в другом месте той же работы писал: «Развитие демократии до конца, изыскание форм такого развития, испытание их практикой и т.д., все это есть одна из составных задач борьбы за социальную революцию. Отдельно взятый, никакой демократизм не даст социализма, но в жизни демократизм никогда не будет «взят отдельно», а будет «взят вместе», оказывать свое влияние и на экономику, подталкивать ее преобразование, подвергаться влиянию экономического развития и т.д. Такова диалектика живой истории» (33, 79). Такие противоречия кардинального характера объявляются Лениным диалектикой, на которую можно списать все, в том числе и отсутствие действительно теоретического суждения о государстве. Ленин стремится представить диктатуру пролетариата как расширение демократии для бедных, демократии для народа, а не для богатых. И он заключает: «...Диктатура пролетариата дает ряд изъятий из свободы по отношению к угнетателям, эксплуататорам, капиталистам. Их мы должны подавить, чтобы освободить человечество от наемного рабства, их сопротивление надо сломить силой, – ясно, что там, где есть подавление, есть насилие, нет свободы, нет демократии» (33,89). И наконец: «Демократия для гигантского большинства народа и подавление силой, т.е. исключение из демократии эксплуататоров, угнетателей народа, – вот каково видоизменение демократии при переходе от капитализма к коммунизму» (33, 89). Эти метаморфозы демократии не
С. 193
нуждаются в дальнейшем комментировании. При переходе от капитализма к коммунизму, говорит Ленин, подавление еще необходимо, необходим особый аппарат для подавления, «государство». Но в отличие от буржуазного государства как «государства в собственном смысле слова», переходное к коммунизму государство, является «негосударством в собственном смысле слова». Сие простая игра слов, что, видимо, чувствует сам Ленин, продолжая утверждать необходимость подавления пролетарским государством своих врагов.
Проблема демократии как формы и способа насилия особенно подробно рассматривается Лениным в специальной главе, посвященной отмиранию государства. Собрав все марксо-энгельсовские высказывания по этому вопросу, Ленин настойчиво повторяет в «Государстве и революции» тезис, что государство начнет отмирать сразу после захвата власти пролетариатом. Но спустя некоторое время (примерно через полугодие после написания работы о государстве и революции) начинается не просто отход от этой идеи, но и прямое ее забвение. Вскоре Ленин заявит, что провозглашать заранее отмирание государства будет нарушением исторической перспективы. И вся глава пятая (V) «Государства и революции» оказалась составленной из фраз ради фраз.
На чем была основана ленинская идея отмирания государства? На утверждении, что свобода и государство несовместимы. Но отказавшись от идеи отмирания государства, Ленин тем самым похоронил и идею свободы. Прагматизм Ленина привел его к необходимости превращения пролетарского государства в антипод свободы. Он пришел, в конечном счете, к прагматическому выводу, что государство, будь то буржуазное или пролетарское, остается государством. Поэтому оно должно жить по своим законам, среди которых, по Ленину, важнейшее место занимает закон подавления, насилия. Ленин утверждал, что якобы все социалисты согласны в том, что государство, а вместе с ним и политический авторитет, исчезнут вследствие будущей социальной революции. Ленин говорит от имени всех социалистов, хотя значительная их часть никогда не утверждала, что государство должно отмереть в результате социальной революции.
В «Государстве и революции» Ленин уделяет много места комментированию высказывания об отмирании государства, содержащегося в энгельсовской работе «Анти-Дюринг». В этой работе имеет место отождествление демократии с государством. У Энгельса, писал Ленин, речь идет «о «засыпании» и «отмирании»демократии . Это кажется на первый взгляд очень странным. Но «непонятно» это только для того, кто не вдумался, что демократия есть тоже государство и что, следовательно, демократия тоже исчезнет, когда исчезнет государство. Буржуазное государство может «уничтожить» только революция. Государство вообще, т.е. самая полная демократия, может только отмереть...
С. 194
...Выставив свое знаменитое положение «государство отмирает», Энгельс сейчас же поясняет конкретно, что направляется это положение и против оппортунистов и против анархистов. При этом на первое место поставлен у Энгельса тот вывод из положения об «отмирании государства», который направлен против оппортунистов» (33,19).
Видимо, наибольшие противоречия в «Государстве и революции» встречаются в связи с удивительной путаницей, связанной с критикой анархистов по вопросу «отмены» государства. Известно, что Маркс и Энгельс строго различали понятие «отмена» государства от понятия «отмирание» государства. Первое они считали результатом волевого акта, а второе – спонтанным. Первое они относили к анархистам, а второе – к коммунистам-марксистам. Ленин это знал, ибо он приводит в «Государстве и революции» положение Энгельса из «Анти-Дюринга», что «государство не «отменяется», оно «отмирает». В связи с этим, сразу же после приведенной цитаты, Ленин писал: «Не боясь ошибиться, можно сказать, что из этого замечательно богатого мыслями, рассуждения Энгельса действительным достоянием социалистической мысли в современных социалистических партиях стало только то, что государство «отмирает», по Марксу, в отличие от анархического учения об «отмене» государства» (33,17). Итак, ясно понимание Лениным, что, по Марксу, государство «отмирает», в отличие от анархистской идеи «отмены» государства.
Но в ряде других мест «Государства и революции» Ленин исходит из прямо противоположных суждений. Так, он писал: «Что вместе с отменой классов произойдет и отмена государства, этому марксизм учил всегда...» (33, 59). Так что же? Борьба классов или отмена классов (и если «отмена», то кто именно их отменяет») или их уничтожение, или отмирание? Процесс этот волевой или спонтанный? Это все у Ленина называется диалектикой. Ленин писал, что Маркс восставал не против всякой отмены государства, опровергая анархистов. Маркс, по словам Ленина, «совсем не против того, что государство исчезнет с исчезновением классов или будет отменено с их отменой, а против того, чтобы рабочие отказались от употребления оружия, от организованного насилия, то есть от государства, долженствующего служить цели: «сломить сопротивление буржуазии» (33,60). Ленин, который всегда утверждал, что после уничтожения эксплуататорских классов оставшиеся классы будут отмирать спонтанно, в течение длительного срока, в приведенном положении исходит из того, что классы, да и государство, могут быть отменены в волевом порядке (хотя и не указывается субъект такой отмены). Иначе невозможно объяснить приведенное ленинское положение, согласно которому государство может исчезнуть с исчезновением классов или в результате отмены, с отменой классов.
С. 195
В связи с этим выглядит наивно различие, проводимое Лениным между марксизмом и анархизмом. В работе «Интернационал молодежи», напечатанной в декабре 1916 г., Ленин писал о главном в различии отношения социалистов и анархистов к государству. «Социалисты, – писал он, – стоят за использование современного государства и его учреждений в борьбе за освобождение рабочего класса, а равно за необходимость использовать государство для своеобразной переходной формы от капитализма к социализму. Такой переходной формой, тоже государством, является диктатура пролетариата.
Анархисты хотят «отменить» государство, «взорвать» («sprengen») его, как выражается в одном месте т. NotaBene, ошибочно приписывая этот взгляд социалистам. Социалисты – автор цитировал, к сожалению, слишком неполно относящиеся сюда слова Энгельса – признают «отмирание», постепенное «засыпание» государства после экспроприации буржуазии» (30, 227–228). Продолжая критику Бухарина в подготовительной работе к «Государству и революции», Ленин писал: «От анархистов нас отличает... использование государства теперь и... во время революции пролетариата («диктатура пролетариата») – пункты, важнейшие для практики, тотчас (их-то и забыл Бухарин!)» (33, 171). Наконец, еще более наивным и утопическим выглядит указанное Лениным различие между социал-демократами и анархистами, суть которого, по его словам, в следующем: «...(1) первые, ставя своей целью полное уничтожение государства, признают эту цель осуществимой лишь после уничтожения классов социалистической революцией, как результат установления социализма, ведущего к отмиранию государства; вторые хотят полного уничтожения государства с сегодня на завтра, не понимая условий осуществимости такого уничтожения. (2) Первые признают необходимым, чтобы пролетариат, завоевав политическую власть, разрушил полностью старую государственную машину, заменив ее новой, состоящей из организации вооруженных рабочих по типу Коммуны; вторые, отстаивая разрушение государственной машины, представляют себе совершенно неясно, чем ее пролетариат заменит и как он будет пользоваться революционной властью; анархисты даже отрицают использование государственной власти революционным пролетариатом, его революционную диктатуру. (3) Первые требуют подготовки пролетариата к революции путем использования современного государства; анархисты это отрицают» (33, 112–113). Здесь все смешалось. Критерии различия не соответствуют многим положениям этого труда. Ленин также писал: «Мы вовсе не расходимся с анархистами по вопросу об отмене государства, как цели» (33, 60).
Как бы там ни было, взгляд об отмене государства как волевом акте в приведенных положениях входит в существенное противоречие со взглядом об отмирании государства как процессе спонтанном. Это
С. 196
кардинальное противоречие осталось вне поля зрения исследователей. Мы привели ряд противоречивых положений об «отмирании» государства в труде «Государство и революция». Нельзя не остановиться еще и на следующем. Ленин, который в своем труде последовательно и систематически проводит идею отмирания государства при коммунизме, высказывает совершенно алогичную, с точки зрения марксизма, идею о сохранении буржуазного права и буржуазного государства при коммунизме в течение известного времени. «Выходит, – писал Ленин, – что не только при коммунизме остается в течение известного времени буржуазное право, но даже и буржуазное государство – без буржуазии» (33,99).
Вообще вопросам права не повезло не только в работе «Государство и революция», но и во всех сочинениях Ленина. Юрист Ленин обнаруживает полное безразличие к вопросам права, ему присущ удивительный правовой нигилизм. В «Государстве и революции» он приводит и комментирует отдельные отрывочные суждения Маркса о праве и равенстве на первой фазе коммунизма, о том, что «всякое право есть применение одинакового масштаба к различным людям». Отсюда Ленин приходит к выводу, что «равное право» есть нарушение равенства и несправедливость. Ему чуждо понимание права как всеобщей и равной для всех меры свободы, понимание, имеющее своими истоками всю передовую прогрессивную юридическую мысль. Зато глава пятая «Государства и революции» наполнена банальными сентенциями о том, что люди не сразу «научаются работать на общество без всяких норм права» (33, 95), о сохранении «буржуазного права» при социализме (на первой фазе коммунистического общества), что «право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права» (33, 99) и др.
Проблема отмирания государства – одна из ключевых в ленинской работе «Государство и революция». И он возвращается к этой проблеме на многих страницах своего сочинения о государстве. Так, он подчеркивает, что если буржуазное государство «уничтожается» в ходе пролетарской революции, то пролетарское государство или полугосударство отмирает. При этом пролетарское государство, по мысли Ленина, начнет отмирать сразу же после его победы (33, 29). Отмирающее государство Ленин аттестует не только как «полугосударство», но на известной ступени его отмирания, как «неполитическое государство» (33, 63). Образец отмирающего государства Ленин видел в Коммуне. «Коммуна, – писал он, – переставала быть государством, поскольку подавлять ей приходилось не большинство населения, а меньшинство (эксплуататоров); буржуазную государственную машину она разбила; вместо особой силы для подавления на сцену выдвигалось само население. Все это отступление от государства в собственном смысле. И если бы Коммуна упрочилась, то в ней сами собой «отмерли» бы
С. 197
следы государства, ей бы не надо было «отменять» его учреждений, они перестали бы функционировать по мере того, как им становилось бы нечего делать» (33, 66). Опять мы сталкиваемся с одномерным пониманием Лениным государства как орудия насилия. Именно подавление большинством меньшинства ведет к отмиранию государства.
Особое внимание обращает Ленин на экономические основы отмирания государства. Их он видит в высоком развитии коммунистического производства, при котором исчезает противоположность умственного и физического труда, как один из источников общественного неравенства, исчезает противоположность между городом и деревней и т.д. Ленин отмечал, что экспроприация средств производства открывает возможность гигантского развития производительных сил и тем самым ускоряет процесс отмирания государства. К слову сказать, террор, экспроприация и «ничейная собственность» в результате экспроприации не создают стимула для гигантского развития производительных сил.
Но Ленин не считал отмирание государства процессом очень быстрым. «...Мы, – писал он, – и вправе говорить лишь о неизбежном отмирании государства, подчеркивая длительность этого процесса, его зависимость от быстроты развития высшей фазы коммунизма и оставляя совершенно открытым вопрос о сроках или о конкретных формах отмирания...» (33, 96). В другом месте «Государства и революции» Ленин писал: «Ясно, что не может быть и речи об определении момента будущего «отмирания», тем более, что оно представляет из себя заведомо процесс длительный» (33, 84). В то же время этот «длительный» процесс не представлялся Ленину чрезмерным. «Тому поколению, – говорил Ленин в речи на III Всероссийском съезде Российского коммунистического союза молодежи 2 октября 1920 г., – представителям которого теперь около 50 лет, нельзя рассчитывать, что оно увидит коммунистическое общество. ...А то поколение, которому сейчас 15 лет, оно и увидит коммунистическое общество, и само будет строить это общество...». И Ленин продолжал, намечая сроки достижения коммунистического общества: «...Поколение, которому теперь 15 лет и которое через 10–20 лет будет жить в коммунистическом обществе, должно все задачи своего учения ставить так, чтобы каждый день в любой деревне, в любом городе молодежь решала практически ту или иную задачу общего труда...» (41, 317–318). Таким образом, Ленин полагал, что коммунистическое общество будет построено через 10–20 лет. Это он обещал неоднократно. Но это значит, что тем самым отсчет «отмирания» государства он видел в эти сроки, по крайней мере, отсчет начала отмирания. Вместе с тем, спустя полгода после написания «Государства и революции», Ленин на седьмом экстренном съезде РКП(б) в выступлении против поправки Бухарина к резолюции о программе партии говорил: «Когда еще государство начнет отмирать?
С. 198
Мы до тех пор успеем больше, чем два съезда собрать, чтобы сказать: смотрите, как наше государство отмирает. А до тех пор слишком рано. Заранее провозглашать отмирание государства будет нарушением исторической перспективы» (36, 66).
В этих словах многие исследователи видят полный отказ Ленина от идеи отмирания государства. Так ли это? Мы полагаем, что Ленин, учитывая, что он мнил построение коммунистического общества в течение максимум нескольких десятилетий и что «больше, чем два съезда собрать, чтобы сказать: смотрите, как наше государство отмирает», означало не более чем десятилетие, вовсе не отказывался полностью от идеи отмирания государства. Ведь это была одна из ключевых идей марксистской концепции государства вообще и государства пролетарской диктатуры в особенности. Просто, говоря о длительности процесса отмирания государства и о том, что заранее провозглашать отмирание государства означает нарушение исторической перспективы, он переносил это «отмирание» государства в будущее, но в будущее обозримое, ибо оно связано с построением коммунистического общества.
Однако в свете человеческой практики становится очевидным утопический характер высказываний Маркса и Энгельса, а затем и многочисленных суждений Ленина, что государство со временем будет сдано в «музей древностей» вместе с прялкой и бронзовым топором. Между тем мы не можем отвлечься от мысли, что положение об отмирании государства является одним из основополагающих положений марксистско-ленинской концепции пролетарского государства и играло деструктивную социальную роль. Стремление сдать государство в «музей древностей» вело на деле не только к деэтатизации общества. Оно на практике приводило к второстепенной роли государства, его анемии и к образованию в обществе других, настоящих центров публичной власти в виде партии и ее руководства. Такая власть оказывалась безответственной и бесконтрольной, поскольку эта публичная власть не была ограничена никакими сдержками, никакими общепринятыми нормами и порядками государственно-организованной жизни. Поэтому сам по себе тезис об отмирании государства как в прошлом, так и в настоящем и в обозримом будущем играет крайне негативную роль.
Ленин не терпел утопий, как и Маркс, только на словах. Но вся его «теория» – утопия. Он предсказывал судьбу капитализма в близком и далеком будущем, перспективы быстрого построения коммунистического общества, судьбу коммунизма, не занимаясь четким анализом социально-экономических и политических процессов XX столетия: изменением социального, экономического и политического облика капитализма, быстрого роста среднего класса, приобретения рабочим классом собственности, демократизации политической жизни и т.д. Ни один из его кардинальных прогнозов не подтвердился. Он не видел
С. 199
и не понимал демократических возможностей современного ему государства. Он видел перед собой государство, демократию как насилие, кровавую революцию, баррикады, расстрелы, массовый террор.
Ленин во всем требовал беспощадности, самых суровых мер. В докладе на II Всероссийском съезде политпросветов 17 октября 1921 г. «Новая экономическая политика и задачи политпросветов» Ленин признавал: «В Красной Армии после долгомесячного митингования дисциплина была такова, что не уступала дисциплине прежней армии. В ней применялись строгие, суровые меры, доходящие до расстрелов, меры, которых не видело даже прежнее правительство. Мещане писали и вопили: «Вот большевики ввели расстрелы». Мы должны сказать: «Да, ввели и ввели вполне сознательно». ...Сентиментальность есть не меньшее преступление, чем на войне шкурничество» (44, 166–167). В этих расстрелах, в массовом терроре и суть большевистской диктатуры, диктатуры охлоса. А 17 мая 1922 г. в письме наркому юстиции Д.И. Курскому председатель Совнаркома Ленин писал: «Т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса... Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора...» (45,190). Это спустя четыре с половиной года после октябрьского переворота. Сначала террор ввели, превратили его в массовый, а потом по указанию Ленина должны были подвести под него теоретическую базу.
После завоевания пролетариатом власти подавлять буржуазию и ее сопротивление, писал Ленин, все еще необходимо. Но таким подавляющим органом является государство и потому пролетарская демократия не может обойтись без насилия. Насилие, насилие и насилие. Но, замечает автор «Государства и революции», это насилие большинства населения над меньшинством. Но на деле пролетарская так называемая демократия подавляла вовсе не «ничтожное меньшинство», «кучку», а уничтожила миллионы, десятки миллионов людей различных классов, социальных групп и партий. А что касается «особой силы», то достаточно назвать ЧК, ВЧК, ГПУ, НКВД, КГБ, ГУЛАГи, революционные трибуналы и т.п.
В пролетарском государстве Ленин видел организованное насилие. Пусть отмирающее государство можно на определенной ступени его развития назвать неполитическим государством. Но он с одобрением цитирует письмо Энгельса Бебелю от 18–28/111–1875 г., где говорится, что пока пролетариат нуждается в государстве, он нуждается в нем вовсе не в интересах свободы, но в интересах подавления своих противников. Когда же становится возможным говорить о свободе, тогда государство перестает существовать как таковое. И Ленин заключает: при капитализме до конца последовательный демократизм
С. 200
невозможен, а при социализме отмирает всякая демократия. Что же остается? Остается неприкрытое насилие. «Демократия, – писал Ленин, – не тождественна с подчинением меньшинства большинству. Демократия есть признающее подчинение меньшинства большинству государство, т.е. организация для систематического насилия одного класса над другим, одной части населения над другою» (33, 83).
Можно сказать, что после «Манифеста Коммунистической партии» Маркс и Энгельс были сдержанней. Ленин же сделал своей фундаментальной идеей идею насилия, отобрав из высказываний основоположников марксизма те, которые для этого были приемлемы. Во всяком случае, демократию он рассматривает только как государство насилия, но не как общечеловеческие и политические институты.
Отмирание демократии – это один из рефренов «Государства и революции». Еще лишь несколько примеров. «Постоянно забывают, – пишет Ленин, – что уничтожение государства есть уничтожение также и демократии, что отмирание государства есть отмирание демократии» (33, 82). И здесь выступает еще одно противоречие, незамеченное обществоведами. В одном и том же случае Ленин говорит сначала об уничтожении демократии, а потом об ее отмирании, хотя это у него разные понятия. Ибо «уничтожение» демократии есть процесс волевой, а «отмирание» – спонтанный. Ленин с удовольствием цитирует Маркса, который «схватил суть капиталистической демократии», сказав в своем анализе Парижской коммуны, что угнетенным при этой демократии позволяли раз в несколько лет решать, «какой именно из представителей угнетающего класса будет в парламенте представлять и подавлять» (33, 88) угнетенных. В созданном Лениным государстве даже что-либо решать не позволяли. Позволяли лишь голосовать за единственного кандидата КПСС или так называемого блока коммунистов и беспартийных. И на страницах «Государства и революции» появляются вооруженные рабочие, которым автор труда уделяет много места и внимания. «Чем полнее демократия, – писал Ленин, – тем ближе момент, когда она становится ненужной. Чем демократичнее «государство», состоящее из вооруженных рабочих и являющееся «уже не государством в собственном смысле слова», тем быстрее начинает отмирать всякое государство» (33, 102). Такова противоречивая позиция Ленина.
Ленин видел видоизменение демократии при переходе от капитализма к коммунизму в том, что пролетарская демократия – это демократия для народа и исключение из демократии эксплуататоров и угнетателей. И тут же противоречие в одной фразе. Вместе с громадным расширением демократии для бедных, для народа, диктатура пролетариата дает изъятие из свободы по отношению опять-таки к эксплуататорам, капиталистам (но их ведь уже нет, коль вся собственность становится государственной). Их, говорит Ленин, надо подавить. Антиде-
С. 201
мократическая направленность в «Государстве и революции» очевидна. К чему привел октябрь 1917 г., сегодня всем ясно. Во всей прошлой истории, при том, что она изобилует преступлениями, нет аналогии с тем, что происходило в бывшей советской империи. Представляется, что «Государство и революция» – это апология не просто насилия и жесточайшего террора, но и апология тоталитарного режима, для которого малейшая, самая незначительная уступка демократии равнозначна его смерти.
Понял ли Ленин, что его план отмирания государства потерпел крах? Об этом он нигде не говорит. Молчат и его биографы. Но когда Ленин пришел к власти, тотчас, фактически, на деле началось отмирание идеи отмирания государства. Потом Сталин придумал формулу: «Отмирание государства идет через его укрепление». А пока прагматик Ленин оказался выше Ленина «теоретика».

Ленинские наброски относительно облика социалистического государства
Как отмечалось, в «Государстве и революции» Ленин не написал теорию государства. Если он и дал теорию, то теорию разрушения и начал ее осуществлять. И все же ему нельзя отказать в том, что в сочинении, посвященном государству и революции, содержатся отдельные высказывания, некоторые наброски об управлении в будущем обществе. Его переходное государство – это государство с господством над обществом, поскольку в его руках сосредоточена гигантская власть: экономическая, политическая и духовная. Это государство супермонополии и сверхцентрализации. Оно должно было контролировать не только кошельки своих подданных, но и их души и образ мыслей.
Начнем с того, что в подготовительных материалах («Марксизм о государстве») Ленин тщательно выписывает интересное и важное положение Энгельса из работы «К жилищному вопросу». «Вообще, – говорится в этом положении, – ...вопрос вовсе не в том, захватит ли пролетариат, достигнув власти, орудия производства, сырые материалы и жизненные средства путем простого насилия, заплатит ли он тотчас же вознаграждение за это, или выкупит постепенно эту собственность небольшими частичными платежами. Пытаться отвечать на этот вопрос заранее и относительно всех возможных случаев – значило бы фабриковать утопии, а это я предоставляю делать другим» (33, 209). Из трех вариантов, обозначенных и описанных Энгельсом, Ленин выбрал первый – ограбление посредством насилия.
Экспроприация, утверждал Ленин, открывает возможность огромного развития производительных сил. Но преобразование в государст-
С. 202
венную, «ничейную» собственность, а точнее, в собственность партийно-государственной номенклатуры, сопряженное с террором, отнюдь не способствует развитию производительных сил. Каков же план Ленина, связанный с экспроприацией капиталистов? Оказывается, это превращение всех граждан в «работников и служащих одного крупного «синдиката», именно: всего государства, и полное подчинение всей работы всего этого синдиката государству действительно демократическому, государству Советов рабочих и солдатских депутатов» (33,97). Что такое «действительно демократическое государство Советов рабочих и солдатских депутатов», мы уже видели! Оно достаточно ясно проявило свою недемократическую сущность сразу после возникновения. Но главное не в этом. Главное в том, что Ленин считает единственным работодателем государство Советов, т.е. супермонополию, против которой рабочий класс оказывается совершенно бессильным. Следует также отметить явную несообразность в приведенной цитате. Ленин, с одной стороны, отождествляет экономическую структуру «синдикат» с государством, а с другой стороны, говорит о подчинении синдиката, который Ленин только что отождествил с государством, государству. Эта несообразность также оказалась незамеченной обществоведами.
Что касается непосредственного управления, то, как следует из многочисленных высказываний автора «Государства и революции», он не считал его чем-то важным и сложным. Оно казалось ему проблемой, которую легко можно было разрешить. Ленин полагал, что поскольку буржуазная культура создала крупное производство, железные дороги, фабрики, почту и т.п., и на этой основе огромное большинство функций старой «государственной власти» так упростилось и может быть сведено к таким очень простым («простейшим») операциям записи, проверки и регистрации, что эти функции становятся вполне доступными грамотным людям, то эти функции вполне можно будет выполнять за обычную «заработную плату рабочего» и можно, а также должно, отнять у этих функций всякую видимость чего-либо привилегированного и начальственного. «Полная выборность, – резюмировал Ленин, – сменяемость в любое время всех без изъятия должностных лиц, сведение их жалованья к обычной «заработной плате рабочего», эти простые и «само собою понятные» демократические мероприятия, объединяя вполне интересы рабочих и большинства крестьян, служат в то же время мостиком, ведущим от капитализма к социализму. Эти мероприятия касаются государственного, чисто политического переустройства общества» (33, 44). Иначе, чем примитивным, такое представление о будущем управлении не назовешь. К тому же эти положения оставались лозунгами, не применялись, ибо не могли быть применены. Так, в Советском государстве не проводились выборы должностных лиц (за редчайшим исключением, к которому, кстати, не отно-
С. 203
сились даже формально выборные органы – Советы), а между тем имевшие место в бывшем Союзе назначения именно должностных лиц были ключом, вернее, отмычкой к всевластию и бесконтрольной деятельности чиновников. Назначением на должности ведали специально созданные отделы кадров, а решение о назначениях, как правило, принималось партийным аппаратом. Например, для назначения на должность директора (ректора) института требовалась санкция по крайней мере райкома партии или даже горкома партии. Такое положение способствовало коррупции, ибо, завися всецело от партийных, да и соответствующих советских органов, тот же руководитель института, как марионетка, выполнял их волю.
В то же время Ленин подчеркивал, что большевики, не будучи утопистами, вовсе не считали, что можно «сразу» обойтись без всякого управления, без всякого подчинения. Заметим ленинское «сразу», ибо, в конечном счете, он полагал, что управление будет со временем становиться ненужным. Он даже отмечал, что взгляды о том, что можно «сразу» отказаться от управления – есть анархистские мечты, чуждые марксизму, которые на деле служат оттягиванию пролетарской революции до тех пор, пока люди станут иными. «Нет, – писал Ленин, – мы хотим социалистической революции с такими людьми, как теперь, которые без подчинения, без контроля, без «надсмотрщиков и бухгалтеров» не обойдутся.
Но подчиняться надо вооруженному авангарду всех эксплуатируемых и трудящихся – пролетариату. Специфическое «начальствование» государственных чиновников можно и должно тотчас же, с сегодня на завтра, начать заменять простыми функциями «надсмотрщиков и бухгалтеров», функциями, которые уже теперь вполне доступны уровню развития горожан вообще и вполне выполнимы за «заработную плату рабочего» (33, 49) Как видно, деятельность «надсмотрщиков и бухгалтеров» Ленин считает простыми функциями, вполне доступными уровню развития граждан и выполнимыми вполне «за заработную плату рабочего». Заметим только, что автор труда о государстве и революции неотступно повторяет мысль о подчинении вооруженному пролетариату. Для него вооруженный пролетариат, вооруженные рабочие, – а это он повторяет в «Государстве и революции» множество раз – и есть аппарат управления пролетарского государства. Ленин продолжает далее: «Свергнуть капиталистов, разбить железной рукой вооруженных рабочих (и опять на сцене вооруженные рабочие, как же без них! – З.Р.) сопротивление этих эксплуататоров, сломать бюрократическую машину современного государства – и перед нами освобожденный от «паразита» высоко технически оборудованный механизм, который вполне могут пустить в ход сами объединенные рабочие, нанимая техников, надсмотрщиков, бухгалтеров, оплачивая работу всех их, как и всех вообще «государственных» чиновников, заработ-
С. 204
ной платой рабочего. Вот задача конкретная, практическая, осуществимая тотчас по отношению ко всем трестам, избавляющая трудящихся от эксплуатации, учитывающая опыт, практически уже начатый (особенно в области государственного строительства) Коммуной» (33, 50). Все, оказывается, сводится к слому бюрократической машины, к «простому» делу. Но в чем конкретно выражается этот «слом», Ленин нигде не проясняет. Он не видел тенденций развития государства. Идеи слома старой государственной машины, равно как и «отмирания» государства, затмили его глаза.
Для уничтожения государства (буржуазного) необходимо, с точки зрения Ленина, «превращение функций государственной службы в такие простые операции контроля и учета, которые доступны, подсиль-ны громадному большинству населения, а затем и всему населению поголовно» (33, 78). Опять все сведено к «простым» операциям контроля и учета. Но если управление делами государства – легкое и простое дело, если оно может быть сведено к процедурам контроля и учета, то вполне естественно, с точки зрения Ленина, поголовное управление государством. Само развитие капитализма, считал он, создает предпосылки для того, чтобы все могли участвовать в управлении государством. К таким предпосылкам Ленин относит всеобщую грамотность (хотя ничего подобного в России не было), «обучение и дисциплинирование» миллионов рабочих для управления большим и сложным аппаратом крупных фабрик, банковского дела, почты, железных дорог и т.д. В результате все общество, считает Ленин, будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы. В этом обществе государству надлежит устанавливать меру труда, размер заработной платы и т.д. Таким образом, будущее коммунистическое общество будет сверхмонополистом, в котором все будут одинаково (равно) трудиться (здоровые и больные, женщины и дети, старики и молодые) и при том получать одинаковую плату. Может ли быть что-либо утопичнее этой задачи, предложенной Лениным, этой всеобщей и беспредельной уравниловки, доведенной до абсурда?
Все это должно привести к уничтожению бюрократизма, к его разрушению. Именно через поголовное участие в управлении государством, писал Ленин, «...мы придем к полному разрушению бюрократизма.
Возможность такого разрушения обеспечена тем, что социализм сократит рабочий день, поднимет массы к новой жизни, поставит большинство населения в условия, позволяющие всем без изъятия выполнять «государственные функции», а это приводит к полному отмиранию всякого государства вообще» (33, 117). «Всем без изъятия» – значит именно поголовное участие в управлении всех всеми, т.е. такую бюрократизацию, которая не снилась ни одному государству, не говоря уже об удивительной утопичности этих идей.
С. 205
Приведем двусмысленную фразу «Государства и революции» об отношении к бюрократическому аппарату. Рабочие, утверждает Ленин, завоевавшие политическую власть, должны разбить бюрократический аппарат, сломать его до основания и не оставить от него камня на камне, заменить совершенно новым. И затем необходим немедленный переход к тому, чтобы «все исполняли функции контроля и надзора, чтобы все на время становились «бюрократами» и чтобы поэтому никто не мог стать бюрократом» (33,109). Это и есть диалектика по Ленину. Все бюрократы и потому никто не бюрократ. Но на самом деле мы сталкиваемся с требованием организации всеобщего сыска, всеобщего контроля и надзора за распределением и тем самым с всеобщей, тотальной бюрократизацией.
Критикуя Каутского, Ленин утверждает, что до тех пор, пока не экспроприированы капиталисты, пока не свергнута власть капиталистов, до тех пор неизбежна «бюрократизация» даже пролетарских должностных лиц» (33, 115). Но откуда возьмутся пролетарские должностные лица, если не свергнута власть буржуазии? Об этом Ленин не пишет, но ясно, что здесь имеет место смешение всех понятий. «У Каутского, – продолжает Ленин, – выходит так: раз останутся выборные должностные лица, значит, останутся и чиновники при социализме, останется бюрократия! Именно это-то и неверно. Именно на примере Коммуны Маркс показал, что при социализме должностные лица перестают быть «бюрократами», быть «чиновниками» (33, 115). Но Коммуна не была социалистическим строем, поскольку она не затронула отношений частной собственности, не вторглась в них. Поэтому ссылка на Коммуну в данном случае (как и во многих иных) несостоятельна. К тому же оказалось, что Каутский лучше Ленина понимал жизнь. Он оказался прав. Да и многие условия, о которых говорил Ленин (выборность, сменяемость, сведение платы к среднему рабочему уровню,-замена парламентарных учреждений «работающими»), оказались невыполнимыми и остались пустыми фразами.
Выдающийся философ Н.А. Бердяев считал, что Ленину присуща политическая и философская недальнозоркость в вопросе о партийном и советском бюрократизме. И он, как и Каутский, оказался прав. Именно Ленин формулировал и укреплял, направлял линию на укрепление центральной власти, на усиление ее как материального средства подавления классовых врагов. Это была политическая линия, установленная Лениным. Уже при нем государственная власть все больше превращалась во всепожирающего Левиафана. Большевизм не только унаследовал старую бюрократию, но увеличил ее до гигантских размеров посредством национализации большей части хозяйства и последовавшей вслед за ней гигантской бюрократизации всей экономической и культурной жизни. Ленин часто повторял, что большевики унаследовали царскую бюрократию. Но дело было не только и не
С. 206
столько в этом. Дело было главным образом в неслыханной централизации, которая при большевизме была сильнее, чем при царизме и какой-либо иной государственности. Бюрократизм был детской болезнью, превратившейся в хроническую, государственной власти и ее правительства, желавших управлять всем: политикой и экономикой, идеологией и медициной, искусством и литературой, театром и т.д.
Было время, когда социалисты, от Маркса и до большевиков, считали одной из своих задач создание общества без бюрократии и бюрократизма. На практике же произошло наоборот. В бывшей советской империи и в количественном, и в качественном отношении появилась такая бюрократия, которой не знало до того человечество. Так, уже при Ленине, в конце 1920 г. служащих насчитывалось по всей России около 2 млн. человек. Чтобы правильно оценить эту цифру, надо сопоставить ее с числом чиновников в прежней, бюрократической России. По статистике их было во всей Российской империи (без Финляндии) 436 000 человек, т.е. 22 % от количества советских служащих. Создатели Советского государства сами не ожидали столь крупномасштабного развития этой социальной болезни, которая, в конечном счете, погубила великую державу. А Ленин хотел еще, как было показано, на время сделать всех бюрократами.
Выраставший из системы диктатуры «пролетариата» всеобъемлющий бюрократизм сразу же после октябрьского переворота превратился в тяжелейшую болезнь, явился раковой опухолью с метастазами во всех сферах: политики, экономики, идеологии, науки, искусства, литературы и т.д. Этот тотальный бюрократизм был «дреманным и недреманным» оком советской государственной власти. Этот бюрократизм лишал народ права обращения в суд в случаях нарушения его прав, обращения в местные органы представительной власти. А подавление свободы печати и свободы собраний отняло у советских людей последнюю возможность жаловаться куда-либо. И это понятно, ибо диктатура большевистской партии, осуществлявшаяся через все увеличивающийся бюрократический аппарат, не могла, не ослабив своих позиций, позволить народу выскочить за рамки бюрократических норм и институтов. Большевизм, вопреки словам Маркса, что в Коммуне «всякие привилегии и выдача денег на представительство высшим государственным чинам исчезли вместе с этими чинами...», приумножил эти привилегии и чины и не только в советской России, как, например, в ВЧК и КГБ, но и в КНР, в северной Корее, Камбодже, Анголе, Эфиопии, на Кубе и др.
Характерно, что Ленин сам, еще в канун октябрьского переворота исчислял количественный состав государственного аппарата России после взятия власти «пролетариатом» в 10–20 миллионов человек. В работе «Удержат ли большевики государственную власть», написанной в конце сентября – 1 (14) октября 1917 г., Ленин подчеркивал,
С. 207
что: «К управлению государством... мы можем сразу привлечь государственный аппарат миллионов в десять, если не в двадцать человек, аппарат, не виданный ни в одном капиталистическом государстве. Этот аппарат только мы можем создать, ибо нам обеспечено полнейшее и беззаветное сочувствие гигантского большинства населения... Сознательные рабочие должны руководить, но привлечь к делу управления они в состоянии настоящие массы трудящихся и угнетенных» (34, 316). И создали. Здесь-то Ленин оказался провидцем. В советской империи и функционировал двадцатимиллионный (если не значительно больший) аппарат настоящих профессиональных чиновников.
В связи с этим любопытны следующие рассуждения Ленина, высказанные в «Письмах издалека. Письмо 3-е. О пролетарской милиции», написанных 11 (24) марта 1917 г. «Какая милиция, – писал Ленин, – нужна нам, пролетариату, всем трудящимся? Действительно народная, т.е., во-первых, состоящая из всего поголовно населения, из всех взрослых граждан обоего пола, а во-вторых, соединяющая в себе функции народной армии с функциями главного и основного органа государственного порядка и государственного управления...
..В Питере около 2 миллионов населения. Из них более половины имеет от 5 до 65 лет. Возьмем половину – 1 миллион. Откинем даже целую четверть на больных и т.п., не участвующих в данный момент в общественной службе по уважительным причинам Остается 750 000 человек, которые, работая в милиции 1 день из 15 (и продолжая получать за это время плату от хозяев), составили бы армию в 50 000 человек.
Вот какого типа государство нам нужно.
Вот какая милиция была бы на деле, а не на словах только «народной милицией» (31, 42). Таковы гигантские масштабы государственного аппарата в виде одной только милиции, мыслил Ленин. При этом фундамент будущего государственного аппарата должны составлять опять-таки уже знакомые нам вооруженные рабочие. К интеллигенции Ленин относится по Меньшей мере с недоверием, а в целом враждебно. Именно вооруженные рабочие, писал в «Государстве и революции» основоположник большевизма, составят основу будущего государственного аппарата, а не сентиментальные интеллигентики (33, 102). Подобных эскапад против интеллигенции в «Государстве и революции» много. Не случайно, что сразу после октябрьского переворота на интеллигенцию обрушились массовые репрессии. У Ленина просто патологическая неприязнь к интеллигенции. Ленин писал 21 февраля 1921 г. в «Правде»: «Суть дела не в том, что у нас не умеют ставить вопросов и живую работу заменяют интеллигентским и бюрократическим прожектерством... Поменьше интеллигентского и бюрократического самомнения» (42, 355–357). Подобных выпадов против интеллигенции в статье «Об едином хозяйственном плане» (да и в других) немало.
С. 208
Как же будет осуществляться управление в будущем обществе? Оказывается, при социализме «все будут управлять по очереди и быстро привыкнут к тому, чтобы никто не управлял» (33,116). В свое время Сократ высмеял тех, кто в древних Афинах предлагал назначать на должность по жребию. Ленин в «Государстве и революции» пошел дальше: он предложил поставить очередь из миллионов рабочих для управления. Чем не вывороченный наизнанку анархизм, столь часто и решительно критикуемый Лениным в его сочинении? Кто же вообще будет управлять общественными процессами, производством, финансами, здравоохранением, распределением и т.д.? Ответ один: все «быстро, привыкнут к тому, чтобы никто не управлял». Слова эти не случайны, В другом месте того же сочинения говорится, что с того времени, когда все члены обществу или их огромное большинство научились сами управлять государством и наладили контроль за ничтожным меньшинством капиталистов, «с этого момента начинает исчезать надобность во всяком управлении, вообще вот это ленинское положение полностью: «С того момента, дотла все члены обществами хотя бы громадное большинство их сами научились управлять государством, сами взяли это дело в свои руки, «наладили» контроль за ничтожным меньшинством капиталистов» за господчиками, желающими сохранить капиталистические замашки, за рабочими, глубоко развращенными капитализмом, – с этого момента начинает исчезать надобность во всяком управлении вообще» (33, 102). Итак, по Ленину, общество может и будет функционировать .без всякого управления без всякого общественного управляющего устройства! Чем же это не анархизм?! Верил ли Ленин в то, что он писал о ликвидации всякого управления? О том, что общество может функционировать 6ез всякого управления, без всякого управляющего устройства? Во всяком случае, ленинские высказывания свидетельствуют о том, что в труде о государстве и революции нет никакой, собственно говоря, теории государства. Есть лишь четко выраженный прагматизм, фразы, пропагандистская направленность, утопические мечтания, мифология государства.
И мы вновь возвращаемся к мысли, что так Ленин думал прийти к разрушению бюрократизма. Для этого надо, чтобы социализм, по его словам, поставил большинство населения в такие условия, при которых бы все 6ез,исключения выполняли «государственные функции».
Ленинские положения, что управление государством – простое, доступное всем дело, оставил без результатов. С самого начала послеоктябрьского периода большевики начали создавать огромную армию бюрократического, партийного и государственного аппарата» как правило, некомпетентного, коррумпированного, подбираемого по социально-классовому принципу и принципу преданности партии. Когда большевики провелц перепись государственного аппарата в августе
С. 209
1918 г., то оказалось, что в одной Москве его численность составляла 231 тысячу государственных и советских служащих, как центральных, так и местных московских. Было решено резко сократить Этот аппарат. Но когда провели новую перепись, спустя четыре года, в октябре 1922 г., то оказалось, что его численность за это время возросла еще больше. Таким образом, идеи Ленина об управлении «пролетарским» государством оказались утопией, имевшей для многих поколений советских людей гибельные последствия. Компетентность и умение управлять заменялись жестокостью, массовыми расстрелами, заменялись хаосом и анархией.
Ленинские высказывания об управлений воистину удивительны. Он полагал*, что при сложившихся экономических предпосылках «вполне возможно немедленно, с сегодня на завтра, перейти к тому, чтобы, свергнув капиталистов и чиновников, заменить их – в деле контроля за производством и распределением, в деле учета труда и продуктов – вооруженными рабочими, поголовно вооруженным народом. (Не надо смешивать вопрос о контроле и учете с вопросом о научно образованном персонале инженеров, агрономов и пр.: эти господа работают сегодня, подчиняясь капиталистам, будут работать еще лучше завтра, подчиняясь вооруженным рабочим.)» (33, 100–101). Ленин не мыслит решения проблемы^1 контроля и учета без вооруженных рабочих, без «поголовно «вооруженного народа». Но если даже в деле учета и контроля, в деле организаций процесса производства необходимо вмешательство винтовки и маузера, то ясно, что все процессы общественной жизни при социализме Ленин полагал возможными лишь при условии не просто насилия, а именно военного насилия, при условии красного массового террора, который и начал осуществляться в России почти сразу после октября 1917 г. Оказывается, все граждане превращаются в «служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие» (33,101).
Вооруженные рабочие – просто навязчивая идея в «Государстве и революции». На смену старой государственной машины, разбиваемой пролетарской революцией в лице постоянной армии, полиции, чиновничества должна, но Ленину, прийти заменяющая старую машину, новая, более демократическая, но все еще государственная машина в виде вооруженных рабочих, переходящих к поголовном участию народа в милиции». Ленин не скрывает, что вооруженные рабочие – это тоже государственная машина, только во Много раз более Мощная, нежели старая, разбиваемая в ходе революции государственная машина До тех пор пока не наступит высшая фаза коммунизма, указывает автор «Государства и революции», строжайший контроль со стороны общества и государства над мерой труда и мерой потребления должен начаться с экспроприации буржуазии, «с контроля рабочих за капиталистами и проводиться не государством чиновников, а государством во-
С. 210
оружейный рабочих» (33,97). Этот же «вооруженный народ», по Ленину, с простотой и легкостью будет устранять возможные и неизбежные эксцессы отдельных лиц. Таким образом, государственный аппарат пролетариата Ленин целиком сводит к вооруженным рабочим, организованным в милицию (грандиозные количественные данные, по Ленину, уже приводились). Ведь на двухмиллионное население Питера Ленин предлагал создать милицию в 750 тысяч человек, милицию вооруженную и постоянно действующую. Эта огромная вооруженная машина не могла быть не чем иным, как аппаратом насилия и террора и уж, во всяком случае, не большинства над меньшинством. Большинству нет нужды ставить под ружье для подавления «ничтожной кучки», «меньшинства» колоссальный многомиллионный военный аппарат. Поэтому можно с полным Правом утверждать, что вопреки ленинским послеоктябрьским высказываниям, что террор был вынужденным «ответом пролетариата», идеи насилий и Террора большевиков были сформулированы Лениным до октября 1917 г. и обоснованы достаточно обстоятельно и последовательно в труде «Государство и революция». По сути дела насилие и террор вытекали из всей системы взглядов Ленина, «изложенный в этом сочинении. Кстати, на практике Лениной большевики отказались от всеобщего вооружения рабочих, очевидно, не доверяя им, опасаясь этих «вооруженных рабочих», всеобщего вооружения народи.
Ленин многократно повторяет мысль, что все граждане превращаются в служащих одного всенародного государственного синдиката. Дело оказывается, по Ленину, в том, чтобы всё работали поровну, верно соблюдали меру труда и получали поровну, независимо от способностей, oт образования, умения добросовестности и т.п. Все это не шло в счет. Так обеспечивались полная нивелировка людей и уравниловка.
Но если в лице государства выступает единственный работодатель, То оно получает в силу этого возможность эксплуатировать рабочих и иные слои населения много больше и гораздо хуже, чем частные работодатели в условиях конкуренции В условиях необходимости значительных затрат на огромную дорогостоящую большевистскую партийную и государственную машину Советское государство оказалось в состояний регулировать заработную плату рабочих, служащих, интеллигенции и доходы крестьян, как ему вздумается. При этом оно выбрасывало на ветер деньги, уходящие на поворачивание рек, на милитаристскую экономику, финансирование коммунистических и национальных движений, на экспансионистскую политику в различных регионах Жира и т.п.
Государство диктатуры «пролетариата», осуществив деспотическое вмешательство в право собственности и в буржуазные производственные отношения, как это следовало из «Манифеста Коммунистической партии»; превращается в монопольного обладателя основных
С. 211
средств производства, единовластного хозяина всей экономической жизни страны. Но в таком обществе, как предупреждали многие критики марксизма-ленинизма, неизбежно усиливается зависимость людей от государства. Ведь монополия государства на средства производства, как это имело место в ряде государств восточной деспотии, превращается автоматически в тотальный надзор за жизнедеятельностью каждого члена общества. В этих условиях демократические институты, правовая система оказываются неработоспособными. Уничтожается личная инициатива, самодеятельность людей, индивидуальная свобода. Неизбежным итогом этого|, как и предсказывали оппоненты Маркса, Энгельса и Ленина, должно быть в области экономики замедление ее роста, снижение жизненного уровня населения, крах народного хозяйства, а в сфере политики – установление режима террора и насилия, тоталитарного режима.
Ленин полагал, что учет работы по управлению и контроль за этим капитализм упростил до чрезвычайности, до простых, доступных всякому грамотному человеку операций наблюдения и записи, «знания четырех действий арифметику и выдачи соответственных расписок» (33,101). Кстати, Ленин так и не сообщил нам,, что в этих «расписках» будет записано... Д„ если управление, государством ограничивается простой грамотностью и знанием четырех действий арифметики, то понятно отсюда, в известной мере, негативное отношение вождя большевизма к интеллигенции. Следуя ходу его мыслей, рна становится ненужной. Все общество мыслится им как одна контора, гигантская фабрика с равенством труда и. равенством оплаты. В таком, обществе суждено жить не людям, а автоматам, манкуртам.
Ленин писал в «Государстве и революции»: Сами мы рабочие (Ленин, не привыкший вообще к какому-либо напряженному труду, длительному усилию, – и это интересно – причисляет себя к рабочим. – Э.Р.), опираясь на свой рабочий опыт, создавая строжайшую железную дисциплину, поддерживаемую государственной властью вооруженных рабочих, сведем государственных чиновников на роль простых исполнителей наших поручений, ответственных, смещаемых, скромно оплачиваемых «надсмотрщиков и бухгалтеров».,. – вот наша пролетарская задача, вот с чего можно и должна начать при совершении пролетарской революции» (33, 48). Удивительно просто и легко. И подобное начало, по мнению Ленина, само собой ведет к постепенному изживанию всякого чиновничества и созданию такого порядка, «когда все более упрочивающиеся функции надсмотра и отчетности будут выполняться всеми по очереди, будут затем становиться привычкой и, наконец, отпадут как особые функции особого слоя людей» (33, 50), Наконец, обобщая принципы управления в будущем обществе, Ленин говорит: «Все народное хозяйство, организованное как почта, с тем чтобы техники, надсмотрщики, бухгалтера,
С. 212
как и все должностные лица, получали жалованье не выше «заработной платы рабочего» под контролем и руководством вооруженного пролетариата – вот наша ближайшая целы Вот какое государство... нам необходимо» (33, 50). Трудно сказать, чего здесь больше: пропагандистского клише или утопии.
Если к тому же вся собственность на орудия и средства производства сосредоточена в руках одного супермонополиста – государства, то управлять ею можно лишь посредством централизованного администрирования, связующего буквально все сферы жизни. Но собственность – это основа свободы личности, ее автономии. Без частной собственности исчезают законность и правопорядок. Человек, лишенный собственности, теряет элементарный стимул к жизни. Но если говорить по большому счету, частная собственность в социалистическом обществе не ликвидировалась – она превращалась в частную собственность государства и оказывалась в руках государственной элиты в лице ее распорядителей, партийно-государственной номенклатуры, распоряжавшейся, владевшей и пользовавшейся ею бесконтрольно. Ленинские идеи о государстве как синдикате объясняют его позицию в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», в которой Ленин писал; что социализм есть не что иное, как Государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией. Фактически он здесь, вольно или невольно, пришел к выводу, что социализм есть разновидность капитализма. Если бы это было так, то следовало бы добавить: крайне неудачная его разновидность.
В обществе будущего, считал Ленин, вместо привилегированного чиновничества, различного рода начальства и постоянной армии само большинство сможет выполнять их функции, а чем более всенародным станет выполнение государственных функций, государственной власти, «тем меньше становится надобность в этой власти» (33, 43). Именно в порядке очередности можно прийти, по Ленину, к выполнению государственных функций большинством населения и поголовно всем населением. Иными словами, как уже отмечалось, все будут управлять друг другом. Когда теперь, с незашоренностыо, читаешь эти строчки, понимаешь абсурдность сконструированных в них положений, невольно охватывает чувство горечи и стыда за то, что верили в это и учили этому других.
За всеми ленинскими положениями об управлении в переходный период, о государстве – едином синдикате и т.п., крылось, по существу, обоснование создания сверхмощной государственной машины диктатуры «пролетариата», с огромной армией правящих чиновников, обладающих привилегиями, которые не снились правителям ни в одном, предшествовавшем СССР, государстве, С крахом коммунистической идеи в бывшем Союзе изменилась ситуация для правящих. Из-
С. 213
под ног у них уходит социалистическая государственная власть, с которой связана коррупция, привилегии, казнокрадство. Под сводами рухнувших государственных структур корчатся чиновники, старый огромный партийно-государственный, репрессивный и хозяйственный аппарат. Начинает уходить то (хотя процесс этот мучительно тяжелый и продолжительный, который может продлиться многие десятилетия), что давало им благополучие и всевластие. Отсюда продолжается и будет долго-долго еще продолжаться ожесточенное сопротивление реформам во всех областях политики, экономики, образования, духовной жизни, идеологии, прессы и т.д. Им надо противостоять,. Но противостоять мирными средствами, а не методами насилия и террора, апология которых дана в «Государстве и революции» и которые ведут в никуда. Именно поэтому необходима спокойная, последовательная, основанная на фактах критика всего негативного,, что содержится в идеях большевизма о государстве, в том числе и особенно в такой книге, как «Государство и революция».
Нет оправдания большевистским идеям Ленина о государстве диктатуры «пролетариата», его мифологии государства. В них сплелись многочисленные противоречия, искажения логики исторического развития и субъективные черты вождей и пророков государства сверхцентралиэованного, милитаристского и супермонополистического. Это государство следило своим «недреманным» оком за всеми идеями, наукой, культурой, политикой, экономикой, искусством, религией, моралью и т.д., чтобы представить в наилучшем свете самую отвратительную из утопий.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МЕТОД ТЕРРОРА, ЕГО ПРАКТИКА
Слом старой государственной машины
Положение Ленина, что главным в Марксистском учении о государстве является идея слома старой буржуазной государственной Мишины, привело к тому, что в послеоктябрьский период, равно как и незадолго до него, Ленин многократно повторял эту мысль. Тем более, как мы только что видели, управление государством, все его строительство для Ильича – дело плевое Правда, и в самом понимании государственного аппарата нет у него четкости, ибо в различных случаях к государственной машине oft относит собственно исполнительный аппарат государственной власти, а в других местах дополняет этот аппарат парламентской системой. Вот почему в работах Ленина послеоктябрьского периода так много места уделено буржуазной демократии и буржуазному парламентаризму. Яри этом и то, и другое рассматривается Лениным сквозь черные очки, как сплошь негативное явление.
В заключительном слове по докладу СНК12 (25) января 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Ленин продолжал рассматривать демократию как одну из форм буржуазного государства. «Демократия, – говорил Ленин,, – формальный парламентаризм, а на деле – беспрерывное жестокое издевательство, бездушный, невыносимый гнет над трудовым народом» (35, 280-281)
Для Ленина все буржуазные государства – едины суть. Что США, что Франция, Италия и т. п. Он явно не хочет различать ни многообразные формы буржуазных государств, ни действующие в них политические режимы. По поводу Америки в речи на заводе Михельсона 30 августа 1518 г Ленин говорил, чти Хотя Америка является самой свободной и цивилизованной страной, хотя они по форме является демократической республикой, там господствует горстка миллиардеров, а
С. 217
весь народ в неволе и рабстве. Сделав этот произвольный вывод, оратор далее говорил: если рядом «с демократической республикой мы видим крепостное рабство миллионов трудящихся и беспросветную нищету, то спрашивается: где тут ваше хваленое равенство и братство?
Нет! Где господствуют «демократы» – там неприкрашенный, подлинный грабеж. Мы знаем (неужели? откуда? – Э.Р.) истинную природу так называемых демократий» (37, 83). Аналогичных высказываний о демократических буржуазных государствах, в частности о США, у Ленина множество. Приведя в работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский» случай расправы с одним попом в США, Ленин осенью 1918 г., когда террор в России достиг неслыханных масштабов, утверждал, что Америка, огромная демократическая социальная республика, на самом деле является антидемократическим государством.
И вообще, по Ленину, все, кто забывает, что всякое государство есть машина для подавления одного класса другим, отрекаются от марксизма. В качестве примера Ленин опять приводит Каутского. Вся работа Ленина «Пролетарская революция и ренегат Каутский» – это филиппики против буржуазной демократии, против буржуазной республики и достоянные утверждения, что самая демократическая буржуазная республика является машиной для угнетения пролетариата буржуазией. У Ленина целый набор фраз для характеристики буржуазной демократии: «узкая», «лицемерная», «лживая», «фальшивая», «демократия для богатых», «обман для бедных» и, т. п. Для него несомненна историческая ограниченность и условность буржуазного парламентаризма, при котором, утверждает Лении, господствует вопиющее противоречие между формальным равенством, провозглашенным буржуазией, и тысячами различных ухищрений и ограничений, делающих пролетариев наемными рабами. Такое противоречие, по мнению Ленина, раскрывает массам глаза на лживость, гнилость и лицемерие капитализма (37, 255). В связи с отрицанием этих обвинений Каутским Ленин объявляет его либералом, лакеем буржуазии, лижущим ее сапоги. Такой же желчи и хлестких выражений против Каутского и иных «ренегатов» в «Пролетарской революции и ренегате Каутском» более чем достаточно.
Особую неприязнь вызывает у Ленина идея «чистой демократии» о том, что демократия является исторической общечеловеческой ценностью. Для Ленина демократия в условиях классового общества – это классовая демократия. Поэтому, по словам Ленина, «чистая демократия» означает лживую фразу либерала, одурачивающего пролетариат. Есть два типа демократии, по словам автора «Пролетарской революции и ренегата Каутского», – буржуазная демократия и демократия пролетарская, которая со временем будет отмирать, но никогда не будет «чистой». У Ленина сплошные иллюзии, защоренность, отказ от бросающихся в глаза политических реалий. Такой же утопией был и
С. 218
его вывод о том, что пролетарская демократия в миллион раз демократичнее любой буржуазной демократии, а Советская власть в миллион раз демократичнее самой демократической буржуазной республики. И это Ленин писал тогда, когда большевистский террор захлестнул собой буквально все уголки России, когда от демократии какого бы то ни было типа вообще ничего не осталось.
Антидемократизм буржуазного государства Ленин объясняет господством в нем частной собственности. В докладе на II Всероссийском съезде профессиональных союзов 20 января 1919 г. Ленин говорил: «...Если, мы не поставим вопроса так, как его всегда учил ставить Маркс и как его учила ставить повседневная борьба пролетариата, и как учила ставить каждая стачка, каждое обострение профессиональной борьбы; поставить вопрос так, что, пока собственность остается за капиталистами, всякая демократия будет только лицемерно прикрытой буржуазной диктатурой» (37, 437). С капиталистической собственностью, по мнению Ленина, связана вся структура буржуазной государственной машины, начиная от буржуазного парламента и кончая всем аппаратом исполнительной власти. Если, говорил Левин, сохраняются собственность капиталистов и их власть, то Даже в самой демократической республике буржуазный парламент представляет собой машину для подавления миллионов трудящихся кучкой эксплуататоров (37,407). >
И следовал ленинский вывод, что самая демократическая республика есть не что иное, как наряд для хищника самого зверского, готового разорить к подавить сотни миллионов людей. Живя в мире иллюзий, Ленин в письме к Сильвии Панкхерст 28 августа 1919 г. заявил, что буржуазные парламенты должны быть устранены и заменены советскими учреждениями. Это не помещало Ленину в книге «Детская болезнь «левизны» в коммунизме», написанной в апреле – мае 1920 г., заявить о необходимости для пролетариата и его партии участвовать в парламентских выборах, в парламентской деятельности с подрывной целью, с целью взорвать парламент изнутри для того, чтобы разогнать буржуазный парламент. В речи о парламентаризме 2 августа 1920 г. на II конгрессе Коммунистического Интернационала Ленин прямо заявил: «Мы вынуждены вести борьбу в парламенте для разрушения парламента» (41, 256).
Итак, работая в буржуазных парламентах, вожди пролетариата, его представители в качестве цели Должны всегда помнить о его разрушении. И Ленин возвращается к проблеме, поставленной в труде «Государство и революция», к проблеме слома буржуазной государственной машины, к большей или меньшей конкретизации того, что надо уничтожать в ходе этого слома и что надо оставить, что следует, если только следует, использовать при создании пролетарского государственного аппарата. При этом взгляды Ленина претерпевали известные
С. 219
изменения, поскольку он в практической деятельности сталкивался с такими реалиями, которые не мог не учитывать.
С этой целью Ленин ссылается на Маркса и его анализ опыта Парижской коммуны. В работе «Удержат ли большевики государственную власть?» Ленин подтверждает свой вывод, сделанный в труде «Государство и революция», о том, что идея слома старой государственной машины есть основная в марксистском учении о государстве. Маркс, писал Ленин, учил^1 на основании опыта Парижской коммуны, что пролетариат не может просто овладеть старой готовой буржуазной государственной машиной и пустить ее в ход для осуществления своих целей, что рабочий класс должен разбить эту машину и заменить ее новой. «Овладеть» государственным аппаратом» и «привести его в движение» пролетариат не может. Но он может разбить все, что есть угнетательского, рутинного» .неисправимо-буржуазного в старом государственном аппарате, поставив на его место свой, новый аппарат. Этот аппарат и есть Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов» (34,303).
Это написано вскоре после работы «Государство и революция» и незадолго до октябрьского переворота. Здесь Ленин как бы ограничивает мысль о сломе старого государственного аппарата тем, что требует уничтожения того, что в нем есть рутинного, угнетательского, неисправимо-буржуазного. Несколько иначе звучит мысль Левина, высказанная в тезисах и докладе о буржуазной демократии и диктатуре «пролетариата» 4 марш 1919 г. на I конгрессе Коминтерна. Ленин теперь видит значение Коммуны в том, что она сделала попытку «разбить, разрушить до основания буржуазный государственный аппарат, чиновничий, судейский, военный, полицейский, заменив его самоуправляющейся массовой организацией рабочих, которая не знала разделения законодательной и исполнительной власти» (37,493). Теперь Ленин отходит от идеи ограничения слома старой буржуазной государственной машины, полагая, что развивать и разрушат, ее надо до самого основания, круша тем самым всю накопленную человечеством политическую и правовую культуру. Смысл замены старого аппарата новым Ленин видит, как и Маркс, в том, что создавалась Такая организация государственной власти, которая не имела разделения власти на законодательную и исполнительную. Но идея разделения властей, истоки которой уходят в глубокую древность, была направлена против сосредоточения неограниченной, бесконтрольной государственной власти в руках одного лица или нескольких лиц. Эта идея, выстраданная прогрессивной политической мыслью, стала одной из важнейших, центральных, начиная с XVII в. Она получила самое широкое развитие в XVIII и, особенно, в XIX столетии. В России во второй половине XIX и начале XX в. была создана огромная литература, посвященная обоснованию правового государства, в котором идея разделения
С. 220
властей имела важнейшее значение. Именно она вызывала наибольшее раздражение Ленина, повернувшегося спиной к прогрессивной политико-правовой мысли, к идее разделения властей, видевшего в ней реакционную суть буржуазной государственной машины.
Если, как отмечалось, в работе «Удержат ли большевики государственную власть?» Ленин ограничивал идею слома преимущественно угнетательской частью государственного аппарата, то впоследствии он, ка» правило, отказывается от этого ограничения. В той же работе Ленин писал: «Кроме преимущественно «угнетательского» аппарата постоянной армии, полиции, чиновничества, есть в современном государстве аппарат, связанный особенно тесно с байками и синдикатами, аппарат, который выполняет массу работы учетно-регистрационной, если дозволительно тай выразиться. Этого аппарата разбивать нельзя и не надо. Его надо вырвать из подчинения капиталистам, от него надо отрезать, отсечь, отрубить капиталистов их нитями влияния, его надо подчинить пролетарским Советам его надо сделать более всеобъемлющим, более всенародным. И это можно сделать, опираясь на завоевания, уже осуществленные крупнейшим капитализмом,.!.» (34,307). А далее Ленин уточняет мысль о банках. «Крупные банки, – продолжает он, – есть тот «государственный аппарат», который нам нужен для осуществления социализма и который мы берем готовым у капитализма, причем нашей задачей является здесь лишь отсечь то, что капиталистически уродует этот превосходный аппарат, сделать его еще кружнее, еще демократичнее, еще всеобъемлющее. Количество перейдет в качество. Единый крупнейший из крупнейших государственный банк, с отделениями в каждой волости, при каждой фабрике – это уже девять десятых Социалистического аппарата. «Это – общегосударственное счетоводство, общегосударственный учет производства и распределения продуктов, это, так сказать, нечто, вроде скелета социалистического» общества» (34, 307). Чего здесь больше: иллюзий или наивности! Как можно свести девять десятых социалистического аппарата к единому государственному банку? И опять старая мысль о том, чтобы, сделать государственный банк всеобъемлющим, супермонополистом, мысль столь близкая и дорогая Владимиру Ильичу Ульянову. Итак, мысль, что девять десятых социалистического аппарата заключается в едином в стране крупнейшем из крупнейших государственных банков с отделениями в каждой волости, при каждой фабрике. Не хочется говорить, что это просто нелепость, чепуха. Но тогда, что это такое?
Но речь шла не только чтоб использовании старых банков; Она касалась и вопроса об использовании капиталистов в новом государственном, аппарате. Ленин ставит задачу так запугать буржуазию, чтобы она забыла думать об активном сопротивлении «пролетарскому» государ-ству< Более того, он считает, что надо заставить старых чиновников ра-
С. 221
ботать в новых организационно-государственных рамках, «Недостаточно, – писал Ленин, – «убрать вон» капиталистов, надо (убрав вон неугодных, безнадежных «сопротивленцев») поставить их на новую государственную службу» (34, 311). Это относится как к капиталистам, так я к верхнему слою буржуазной интеллигенции, к служащим и т.д. Для этого следует взять списки директоров, членов правления и т. п., которых, по мнению Ленина, самое большее несколько тысяч, и приставить к каждому из лих по десятку и по сотне контролеров иэ аппарата Советов и таким образом сделать сопротивление буржуазии невозможным. Удивительная наивность и утопия. Недремлющий контроль за капиталистами, которых уже нет (ибо они экспроприированы)! Однако оказалось, что это контроль над народом, причем жестокий, при котором каждый следил за каждым. Но это уже не просто увеличение контроля, это не просто система контроля, а система всеобъемлющей, всеохватывающей слежки.
Но в тезисах и докладе о буржуазной демократии и диктатуре «пролетариата», спустя полтора года, говорится иное: «...Только советская организация государства в состоянии действительно разбить фазу и разрушить окончательно старый, т.е. буржуазный, чиновничий и судейский аппарат, который сохранялся и неизбежно должен был сохраняться при капитализме даже в самых демократических республиках, будучи фактически наибольшей помехой проведения демократизма в жизнь для рабочих и крестьян» (37, 501). Речь идет опять о разбитии сразу и разрушении окончательно старого буржуазного чиновничьего и судейского аппарата. Подобных противоречивых высказываний о сломе старой буржуазной государственной машины; у Ленина множество. В работе «Выборы в учредительное собрание и диктатура пролетариата», написанной 16 декабря 1919 г., он ставит вопрос, каким образом, как государственная власть в руках пролетариев может стать орудием его классовой борьбы за влияние на многочисленные непролетарские трудящиеся массы, за отвоевание их от буржуазии, за привлечение на сторону пролетариата? И отвечает: «...Пролетариат достигает этого тем, что пускает в ход не старый аппарат государственной власти, а ломает его вдребезги, не оставляет в нем камня на камне (вопреки воплям запуганных мещан и угрозам саботажников) и создает новый государственный аппарат» (40} 12). Новый государственный аппарат приспособлен к диктатуре «пролетариата» и борьбе с буржуазией. Этот новый государственный аппарат, по Ленину, и есть Советская власть. Итак, старый аппарат государственной власти надо не просто ломать, а ломать вдребезги. Надо ломать так, чтобы не оставлять от него камня на камне, т.е. уничтожать все и вся. От ленинских мыслей, высказанных в работе «Удержит ли большевики государственную власть?», ничего не остается. Кстати, даже в этой работе Ленин писал, что, пока государство является машиной для по-
С. 222
давления буржуазией пролетариата, «до тех пор пролетарский лозунг может быть лишь один: разрушение этого государства (34, 318).
На заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 25 октября (7 ноября) 1917 г., в докладе о Задачах власти Советов Ленин подчеркивал, что значение октябрьского «переворота состоит в том, что у нас будет Советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии... В корне будет разбит старый государственный аппарат и будет создан новый аппарат управления в лице советских организаций (35, 2). Итак, не просто разбить, а в корне должен быть разбит старый государственный аппарат.
Однако у Ленина не было четкого плана слома Старого государственного аппарата. Его высказывания по этому вопросу, как отмечается, достаточно противоречивы. Так, по его мнению, слом Старой государственной машины надо начинать с отмены, разрушения постоянной армии и замены ее всеобщим вооружением народа. Об этом Ленин говорил уже в своем выступлении по вопросу о водворении порядка в городе 13 ноября (31 октября) 1917 г. (35,40). Но вскоре большевики поняли нереальность этого плана и в противовес указанию Маркса и прежним указаниям Ленина создали огромную по количеству постоянную армию, насчитывающую на первых пора до десятка миллионов человек. Слому подлежал по плану Ленина и старый суд. В докладе о деятельности Совета народных комиссаров 11 (24*) января 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Ленин Заявил с гордостью, что большевики, не реформируя старый суд, сразу отдали его на слом. Ой полагал, что этим был расчищен путь для подлинно народного Суда, действующего, в отличие от старого, без формальностей, суда как орудия воспитания на основах социалистического мировоззрения (35, 20). На самом деле согласно декретам о суде был создан классовый суд, классовые трибуналы, прославившиеся своей террористической деятельностью. Любопытно в связи с этим следующее высказывание Ленива на заседании Петроградского Совета 12 марта 1919 г. Отметив, что октябрьский переворот привел к изгнанию старых судей и учреждению народного суда, Ленин с удивительной легкостью говорил: «Но суд можно было сделать легче, для этого не надо было знать стары! законов, а просто руководиться чувством справедливости» (38,15) Для Ленина старые законы не имели никакой цены. Но так же мало имели значение для Ленина декреты Советской власти, которые он, особенно в конце своей жизни, считал говном. Главным для него было «чувства справедливости», «революционное Правосознание» и «целесообразность». Именно ими, по мнению Ленина, должен был руководствоваться суд при вынесении решений по различным делам. А это означало не что иное, как классовую предвзятость, как классовое правосознание «про-
С. 223
летариата», почти полную, бели не полную некомпетентность специально подобранных по классовому и партийному признаку судей, по их преданности большевикам.
В проекте программы РКП(б), черновой набросок которой был напечатан 23 февраля 1919 г. в газете «Петроградская правда», № 43, Ленин откровенно писал, что на пути к коммунизму через пролетарскую диктатуру коммунистическая партия без остатка, отбрасывая демократические лозунги, упраздняет такие органы буржуазного господства, как суды старого устройства, заменяя их рабоче-крестьянскими классовыми судами. Взяв всю власть в свои руки, «пролетариат вместо прежней расплывчатой формулы: «Выборность судей народом» выдвигает классовый лозунг: «Выборность судей из трудящихся только трудящимися» и проводит его во всей организации суда... Отменив законы свергнутых правительств, партия дает выбранным советскими избирателями судьям лозунг – осуществлять волю пролетариата, применяя его декреты, а в случае отсутствия соответствующего декрета или неполноты его, руководствоваться социалистическим правосознанием, отметая законы свергнутых правительств» (38, 1J5). Вот уж поистине апология беззакония.
В первоначальном варианте статьи «Очередные задачи Советской власти» Ленин так аттестовал суд в капиталистическом обществе. Этот суд, по словам Ленина, был преимущественно аппаратом угнетения, аппаратом буржуазной эксплуатации. Поэтому обязанностью пролетарской революции было не реформирование суда, как это предполагали кадеты, меньшевики и эсеры, а полное уничтожение, до самого основания, всего старого суда и его аппарата. На его месте создавался новый суд, советский, «построенный на принципе участия трудящихся и эксплуатируемых классов, – и только этих классов, – в управлении государством. Новый суд нужен был прежде всего для борьбы против эксплуататоров, пытающихся восстановить свое господство или отстаивать свои привилегии, или тайком протащить, обманом заполучить ту или иную частичку этих привилегий» (36, 163). Ленин вновь подчеркивает классовый характер советского суда, сменяющего старый суд, и ясно показывает социальное, классовое назначение нового суда, задачей которого является борьба против бывших эксплуататоров. Но ведь, как отмечалось, согласно взглядам Маркса и Ленина, после свершения социалистической революции и экспроприации частной собственности эксплуататоров больше нет. Поэтому на деле советский суд с момента его создания долгие годы был орудием расправы с бывшими капиталистами и помещиками, а еще точнее, орудием классовой мести и судебной расправы с инакомыслящими.
Трактуя марксову идею слома старой государственной машины, Ленин продолжает исходить из того, что эта идея есть главное в, марксистском учении о государстве. Но так же, как в «Государстве и рево-
С. 224
люции», он вновь допускает противоречия и непоследовательность. С одной стороны, утверждается, что только пролетарская революция призвана сломать старую государственную машину, а с другой стороны, говорится, «что все великие революции стремились всегда смести до основания старый капиталистический строй, стремились не только завоевать политические права, но и вырвать самое управление государством из рук господствующих классов, всяких эксплуататоров и угнетателей трудящихся, чтобы раз навсегда положить предел всякой эксплуатации и всякому угнетению. Великие революции именно и стремились сломить этот старый эксплуататорский государственный аппарат, но до сих пор это не удавалось завершить до конца» (35, 286– 287). Что же это за великие революции, которые стремились всегда сменить старый капиталистический (?!) строй, сломить старый государственный аппарат? Ленин об этом не говорит, и мы таких не знаем. Великих революций было не так уж и много (к моменту, когда Ленин произнес эту фразу на III Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов 18 (31) января 1918 г.), и среди них не было ни одной антикапиталистической революции. Что имел в виду Ленин – неизвестно. Скорее всего, приведенное положение из заключительного слова перед закрытием названного съезда было фразой, лишенной какого-либо содержания. Ясно одно, у Ленина нет никакого ясного представления о сломе государственной машины, нет четкого понимания, что этот слом собой представляет.
Оставим в стороне «теоретические» суждения о сломе старой государственной машины. Рассмотрим ленинские положения о том, чем следует заменить старую государственную машину, какой аппарат государственной власти должен прийти ей на смену. Таким аппаратом, по Ленину, являются Советы. Преимущества этого аппарата Ленин видел, во-первых, в том, что они дают вооруженную силу рабочим и крестьянам. Во-вторых, этот аппарат связан с массами. В-третьих, этот аппарат в силу выборности и сменяемости его состава по воле народа, без бюрократических формальностей является значительно более демократическим, нежели прежние. В-четвертых, он связывает людей различных профессий, облегчая проведение глубоких реформ без бюрократизма. В-пятых, он дает возможность авангарду народа – пролетариату вести за собой всех трудящихся. В-шестых, он дает возможность соединять выгоды парламентаризма с выгодами прямой и непосредственной демократии, соединять законодательную функцию с функцией исполнения законов (34, 304–305). Ленин убежден, что если бы творчество революционных масс не создало Советов, то пролетарская революция в России была бы делом безнадежным.
О смысле шестого преимущества советского государственного аппарата (по Ленину) мы уже писали. Повторим лишь, что, поддерживая идею соединения законодательной и исполнительной власти, больше-
С. 225
вистский вождь повернулся спиной к прогрессивному политическому процессу. Не станем разбирать все «преимущества» советского государственного аппарата, открытые Лениным. Забегая вперед, скажем лишь, что более бюрократической системы государственной машины, нежели Советы, политическая история не знала, и вскоре Ленин не только убедится в этом, но и скажет об этом. А пока Ленин в многочисленных работах, выступлениях продолжает тиражировать мысль о том, что Советы – высший тип демократии и государственного аппарата, в котором массы привлекаются к постоянному, непременному и притом решающему участию в демократическом управлении государственными делами (37, 62, 500 и др.).
В канун октября 1917 г. Ленин подсчитал, что Россией управляли после революции 1905 года 130 000 помещиков. И он полагает, что 240 000 членов партии большевиков, не имеющих никакого опыта в управлении государством, будут делать это гораздо более успешно. При этом он считает, что за партией стоит не менее одного миллиона членов взрослого населения, и это дает «государственный аппарат» в один миллион людей. К тому же этот государственный аппарат можно легко удесятерить, привлекая бедноту к повседневной работе управления государством (34, 313). Таким образом, государственный аппарат Советов в количественном отношении в десятки раз больше, чем управляющий Россией до революции аппарат государства. Но Ленин продолжает утверждать в докладе о пересмотре программы и изменении названия партии 8 марта 1918 г. на седьмом экстренном съезде РКП(б), что «Советская власть есть новый тип государства без бюрократии, без полиции, без постоянной армии» (36, 51). Скажем только: с чудовищной бюрократией, с ЧК и постоянной огромной армией.
Ленинские принципы управления были в известной мере сформулированы в работе «Очередные задачи Советской власти» в апреле 1918 г. Здесь выдвинута главная для большевиков задача: «Мы должны теперь Россией управлять». И опять, как и в «Государстве и революции», выдвигается задача поголовного участия граждан в суде и управлении страной, ежедневного несения своей доли тягот по управлению государством (36, 53, 74). Как и прежде, Ленин настаивает на классовости советского государственного аппарата, в частности, судебных органов. В заключительном слове по политическому отчету ЦК РКП(б) 28 марта 1922 г. на XI съезде РКП(б) Ленин говорил: «Когда мы переходим от ВЧК к государственно-политическим судам, то надо сказать на съезде, что мы не признаем судов внеклассовых. У нас должны быть суды выборные, пролетарские, и суды должны знать, что мы допускаем» (45, 120).
В тех же «Очередных задачах Советской власти» Ленин писал, что целью большевистской партии является бесплатное выполнение государственной обязанности всеми трудящимися, после отбытия 8-часо-
С. 226
вого «урока» производительной работы. В этом он видел залог окончательного упрочения социализма. Речь шла о десятках миллионов управляющих государством, о неслыханном доселе разбухании государственного аппарата. И об этом говорилось прямо в докладе Ленина на II Всероссийском съезде профессиональных союзов 20 января 1919 г., где подчеркивалось: «...Социалистический переворот может быть сделан только при активном непосредственном практическом участии в управлении государством десятков миллионов» (37, 451).
И все-таки эйфория, что управлять государством могут все, поголовно, постепенно проходит, и Ленин начинает отходить от тех «теоретических» обоснований, которые были сделаны в «Государстве и революции» и других работах по вопросу об управлении государством. Оказалось, что не каждая кухарка может управлять государством. В докладе Центрального Комитета 29 марта 1920 года IX съезду РКП(б) Ленин говорил: «...Уменье управлять с неба не валится и святым духом не приходит, и оттого, что данный класс является передовым классом, он не делается сразу способным к управлению» (40, 252). Вопреки тому, что было написано в «Государстве и революции», Ленин после октября 1917 г., раздумывая о политической структуре советского общества, пришел к выводу об утопичности идеи участия большинства населения в управлении государством. Он понял невозможность реального участия этого большинства в управлении Советским государством и обществом в силу политической, экономической и идеологической неграмотности масс, в силу отсутствия у большинства политической и правовой культуры. В своих последних выступлениях и работах сам вождь большевизма развеял собственную легенду об участии в решении государственных дел любого рабочего. Он достаточно откровенно после октябрьского переворота говорил о правлении абсолютного меньшинства даже сознательных рабочих. Речь шла уже не о большинстве, а о какой-то разновидности олигархии (вернее, охлократии), о форме бюрократически-технократического, авторитарного управления. Неумение управлять увеличивает и усиливает бюрократизацию государственного аппарата, что начинает беспокоить большевиков. На VIII Всероссийском съезде Советов 22 декабря 1920 г. Ленин говорил о переписи 1920 года советских служащих в Москве. «Там, – говорил Ленин, – не менее 230 тысяч советских служащих: в важнейших комиссариатах – 30 тысяч, даже больше; в Московском Совете – 70 тысяч» (42, 165). Только в одном Московском Совете целая армия служащих. И в письме А. Г. Гойхбаргу 2 февраля 1921 г. Ленин писал: «Население Москвы пухнет от роста числа служащих. Надо это проверять; не принять ли постановление.
Наркомат, увеличивающий число служащих без разрешения Малого Совета, подвергается ряду кар (запрет увеличивать хотя бы на одного).
С. 227
Составьте список наркоматов, которые обязаны еженедельно уменьшать число служащих (Наркомвоен, ВСНХ, НКПС и некоторые другое» (52,65).
За годы после октябрьского переворота сложился и утвердил свою диктатуру многомиллионный класс бюрократии. В 1986 г. называлась цифра 18 миллионов управленцев. Недавно Д. Гэлбрейт в интервью «Гардиан» сказал, что по американским подсчетам в 1989 г. в бывшем СССР их насчитывалось около 30 миллионов человек.
Постепенно Ленин начинает отходить и от идеи замены постоянной армии всеобщим вооружением народа и от мысли, что старый государственный аппарат надо уничтожать с корнями. Появляется мысль использовать спецов из бывших офицеров и генералов. В речи на III Всероссийском съезде рабочих водного транспорта 15 марта 1920 г. Ленин отмечал необходимость использования десятков тысяч бывших офицеров, генералов царской армии, без которых «Красной Армии не было бы. И вы знаете, когда без них мы пробовали создать два года тому назад Красную Армию, то получилась партизанщина, разброд, получилось то, что мы имели 10–12 миллионов штыков, но ни одной дивизии; ни одной годной к войне дивизии не было, и мы неспособны были миллионами штыков бороться с ничтожной регулярной армией белых» (40, 218). Пройдет немного времени и Ленин скажет, что причиной советской бюрократии являются унаследованные принципы старого царского аппарата. Оказалось, что строить новый государственный аппарат много сложнее, чем ломать старый. Да и к тому же Ленин явно недостаточно занимался вопросами государственного строительства. Зато он влезал во все хозяйственные дела: большие и малые, требовал непрестанно отчета о сборе и отправке урожая, нефти, цистерн и т.п.
В речи на беспартийной конференции Благуше-Лефортовского района 9 февраля 1920 г., обеспокоенный ростом бюрократизма, Ленин говорил: «Одно из важных постановлений ВЦИК, на которое, по моему мнению, надо было бы обратить серьезное внимание, это – о борьбе с бюрократизмом в наших учреждениях» (40, 127). Ленин, который в «Государстве и революции» обличал бюрократизм буржуазной государственной машины, по сути дела с самого начала Советской власти призывал к борьбе с советским бюрократизмом. Но его рождала и увеличивала система некомпетентности, политической и правовой неграмотности управляющих, карьеризм людей, поднявшихся из «грязи – в князи». В письме А.Д. Цюрупе 27 февраля 1922 г. Ленин писал : «Посылаю Вам образец нашей поганой волокиты и тупоумия.
А это –лучшие наши люди, Пятаков, Морозов и др.
Задушили бы дело, кабы не кнут» (54,187). Ленин объявляет строгий выговор с угрозой отдать под суд ряду работников Совнаркома за неявку на заседание комиссии СТО 23 апреля в 10 часов утра, хотя и
С. 228
были извещены о заседании комиссии 22 апреля до 10 часов вечера лично. (Кстати, не было такой статьи, чтобы отдавали под суд за неявку на заседание комиссии. И это писал юрист, председатель Совнаркома и вождь партии!)
Ясного представления о причинах советского бюрократизма у Ленина нет. Он, правда, отмечал, что «бюрократизм и волокита больше всего связаны в России с уровнем культуры и с последствиями крайнего разорения и обнищания вследствие войны» (43, 281). Ленин начинает понимать, что борьба с этим злом может быть успешной лишь при огромной настойчивости в течение долгого ряда лет. Он пытается отыскать корни советского бюрократизма в экономике. «У нас, – писал Ленин, – другой экономический корень бюрократизма: раздробленность, распыленность мелкого производителя, его нищета, некультурность, бездорожье, неграмотность, отсутствие оборота между земледелием и промышленностью, отсутствие связи и взаимодействия между ними» (43, 230). Здесь смешано все: экономика и культура, бездорожье и неграмотность и т.д. Нет понимания одного, что советский бюрократизм коренился в советской экономической и государственной системе, в самой природе советского государственного аппарата.
Что же оставалось от идеи слома старой государственной машины? Не приходит ли отрезвление? В известном письме к съезду (Продолжение записок. 30 декабря 1922 г. «К вопросу о национальностях или об «автономизации») Ленин отмечает: «Говорят, что требовалось единство аппарата. Но откуда исходили эти уверения? Не от того ли самого российского аппарата, который, как я указал уже в одном из предыдущих номеров своего дневника, заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром» (45, 357). И несколько дней спустя, в статье о кооперации 6 января 1923 г. мысль эта развивается: «Перед нами являются две главные задачи, составляющие эпоху. Это – задача переделки нашего аппарата, который ровно никуда не годится и который перенят нами целиком от прежней эпохи; переделать тут серьезно мы ничего за пять лет борьбы не успели и не могли успеть» (45,376).
Куда девались прежние уверения, сделанные после октябрьского переворота, об окончательном сломе старой государственной машины? Как случилось, что новый, советский, аппарат перенят большевиками целиком от старой эпохи? Где же, наконец, правда? А правда, прежде всего, в том, что не подтвердилась на практике мысль Ленина, который сводил бюрократию к организованной защите отношений частной собственности и полагал, что способ ликвидации бюрократии лежит исключительно в завоевании власти «от имени» пролетариата и в уничтожении частной собственности. На деле старая бюрократическая система уступила место новой, которая превзошла старую во много раз.
С. 229
«Годы и годы должны пройти, – говорил Ленин в речи на IV сессии ВЦИК IX созыва 31 октября 1922 года, – чтобы мы добились улучшения нашего государственного аппарата, подъема его – не в смысле отдельных лиц, а в полном его объеме – на высшие ступени культуры» (45, 251). И вновь указание на использование старого аппарата. В докладе на IV конгрессе Коминтерна 13 ноября 1922 г. «Пять лет Российской революции и перспективы мировой революции» Ленин говорил: «Мы переняли старый государственный аппарат, и это было нашим несчастьем. Государственный аппарат очень часто работает против нас... Наверху мы имеем, я не знаю сколько, но я думаю, во всяком случае, только несколько тысяч, максимум несколько десятков тысян своих. Но внизу – сотни тысяч старых чиновников, полученных от царя и буржуазного общества, работающих отчасти сознательно, отчасти бессознательно, против нас. Здесь в короткий срок ничего не поделаешь, это – несомненно. Здесь мы должны работать в течение многих лет, чтобы усовершенствовать аппарат, изменить его и привлечь новые силы» (45, 290). В статье «Лучше меньше, да лучше» Ленин уже требует не только сокращения советского госаппарата до максимальной экономии, но и его максимальной чистки. Он продолжает сетовать на то, что в этом аппарате осталось так «много от царской России, от ее бюрократическо-капиталистического аппарата» (45, 405). У Советов, по словам Ленина, три врага: «...Первый враг – коммунистическое чванство, второй – безграмотность и третий – взятка» (44, 173). Его рекомендации, указанные в известном письме съезду 23 декабря 1922 г., предпринять ряд перемен в политическом строе сводились к общим рассуждениям об увеличении количества членов ЦК большевистской партии, увеличения в нем количества рабочих и придания законодательного характера на известных условиях решениям Госплана (45, 343-344, 349-353).
Ленин вынужден констатировать: «Дела с госаппаратом у нас до такой степени печальны, чтобы не сказать отвратительны, что мы должны сначала подумать вплотную, каким образом бороться с недостатками его, памятуя, что эти недостатки коренятся в прошлом...» (45, 390). Это положение, содержащееся в статье «Лучше меньше, да лучше», завершается предложением сделать Рабкрин орудием улучшения советского аппарата. Понемногу Ленин начинает докапываться до истинных причин бюрократизма. «Коммунисты, – писал Ленин в письме Г.Я. Сокольникову 22 февраля 1922 г., – стали бюрократами. Если что нас погубит, то это» (54, 180). Итак, виноваты коммунисты, сложившийся в России общественный и государственный строй, навязанный народу насилием и многолетним террором.
Куда же девались слова о решительном сломе буржуазной государственной машины? С горечью Ленин констатирует в статье «Как нам реорганизовать Рабкрин» (предложение XII съезду партии) 23 ян-
С. 230
варя 1923 г.: «Наш госаппарат, за исключением Наркоминдела, в наибольшей степени представляет из себя пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьезным изменениям. Он только слегка подкрашен сверху, а в остальных отношениях является самым типичным старым из нашего старого госаппарата» (45, 383). Однако понимание этого приходит к Ленину на пороге его перехода в небытие. И все его планы о реорганизации Рабкрина, об уменьшении количества его служащих, об увеличении состава членов ЦКК до 75–100 человек, о соединении Рабкрина и ЦКК, соединения партийного и государственного контроля и тому подобное было не чем иным, как новой утопией, на этот раз созданной в мозгу тяжелобольного человека.
Конечно же, предлагаемые паллиативы не могли дать эффективного результата. Советская Россия была централизована гораздо больше и сильнее, чем при царизме. Всеми делами управляла Москва, а автономные республики были лишь фантазиями. И не просто Москва управляла всеми государственными делами, не ВЦИК, не Совет народных комиссаров, ни даже РКП(б). Огромной страной управляло Политбюро РКП(б) в количестве пяти человек, фактических диктаторов, во главе с Лениным. Октябрьский переворот довел до предела отрицательные стороны царского режима, его централизацию и бюрократизм, его деспотизм и тиранию, создав тоталитарный политический режим.
Настоящая беда заключалась не в частных недостатках советского государственного аппарата, не в отсутствии проверки исполнения, не в том, что совдеп «затягивает поганое бюрократическое болото в писании бумажек, говорении о декретах, писание декретов» (44, 364) и т.п. Она заключалась в советской некомпетентной системе управления, в чудовищной централизации, в государственной собственности, постоянно рождающих и усиливающих бюрократизм, во всей анархии государственного строя.
Таким образом, практика реальной политической жизни показала всю ошибочность марксовой идеи слома буржуазной государственной машины, да еще в ее ленинской интерпретации. Даже частичное разрушение старой государственной машины привело к полному разладу управления государством. Одни ошибки в реформировании государственного аппарата следовали за другими, усугубляя хаос во всей советской государственной системе. Создавать на пустом месте, без серьезных и глубоких (да и не глубоких) теоретических разработок, новую государственную машину оказалось делом бесперспективным. Эта машина или не работала, или работала со скрипом, со сбоями. Ленинский план разрушения старой государственной буржуазной машины не смог заменить плана создания нового государственного аппарата, которого не оказалось в арсенале большевистской партии и ее вождя В.И. Ленина.
С. 231
В результате Ленин признает в письме А. Д. Цурюпе 20 февраля 1922 г.: «А у нас, видимо, торговый отдел Госбанка вовсе не торговый, такой же г... бюрократический, как все остальное в РСФСР.
...Нам не «ведомство внутренней торговли» нужно (у нас такого г... как ведомства, много)...» (54, 173). Это уже обобщающая характеристика всего государственного аппарата, созданного в советской России. Созданного большевиками и Лениным. Ленин создал такое бюрократическое государство, что если и надо ломать весь государственный аппарат, по идее Маркса, развитой Лениным, то, прежде всего, бывший советский. К сожалению, пока это не удается.
Ленинская мысль о советском государственном аппарате, как супермонополистическом, дополнялась настойчиво проводимой идеей огосударствления профсоюзов. Речь фактически шла о том, чтобы подчинить профсоюзные органы не только партии, но и государству. В докладе на II Всероссийском съезде профессиональных союзов 20 января 1919 г. Ленин специально остановился на том, что профессиональным союзам в их работе государственного строительства приходится ставить совершенно новый вопрос – вопрос об «огосударствлении» профессиональных союзов, как этот вопрос назван в резолюции, предложенной фракцией коммунистов. Это был действительно новый подход к профсоюзам, который призван был лишить профессиональные союзы независимости и на деле слить их с государственным управлением. Поэтому не случайно Ленин включал проблему профсоюзов в проблему государственного строительства. Иной подход Ленин называет буржуазным планом и предательскими речами. И это после того, как профсоюзы прошли через длившуюся десятилетиями борьбу, чтобы освободиться от опеки государственной машины.
В том же докладе Ленин говорил: «Вот почему резолюция, которая Вам предлагается, отвергает всякий буржуазный план и все эти предательские речи. Вот почему она говорит, что неизбежно огосударствление профессиональных союзов. Вместе с тем, она делает шаг вперед. Мы уже не теоретически только ставим теперь вопрос об этом огосударствлении профессиональных союзов» (37, 446). При этом Ленин утверждает, будто бы слияние профессиональных союзов с органами государственной власти было теоретически намечено большевиками еще перед октябрьским переворотом. Положение это противоречит сказанному Лениным выше о том, что проблема огосударствления профсоюзов – есть проблема совершенно новая.
«Наша резолюция, – говорил Ленин, – не ограничивается провозглашением огосударствления профессиональных союзов, принципиальным провозглашением диктатуры пролетариата, необходимостью того, что мы идем, как говорит одно из мест резолюции: «неизбежно к слиянию организаций профессиональных с органами государственной власти, – это мы знаем и теоретически, это мы наметили и перед
С. 232
Октябрем» (37, 448). Разумеется, идея огосударствления профсоюзов, а тем более, их слияние с государственными органами, была идеей реакционной, суть которой сводилась к подчинению профсоюзов диктату большевистской партии и государственной машины советов. Правда, в докладе сделан отвлекающий маневр. Ленин говорил, что «профессиональные союзы... могут и должны... принимать энергичное участие в работе Советской власти путем непосредственной работы во всех государственных органах, организации массового контроля над их действиями и т.п., создания новых органов учета, контроля и регулирования всего производства и распределения, которые покоятся на организованной самодеятельности самих заинтересованных широких трудящихся масс» (37, 445).
В «Детской болезни «левизны» в коммунизме» Ленин достаточно откровенно объясняет необходимость руководства профсоюзами со стороны большевистской партии, рассматривает их как подготовительную школу для осуществления пролетариями их диктатуры, как «школу коммунизма». Это положение Ленина настолько важно и принципиально, что мы приводим его полностью. «Завоевание политической власти пролетариатом есть гигантский шаг вперед пролетариата, как класса, и партии приходится еще более и по-новому, а не только по-старому, воспитывать профсоюзы, руководить ими, вместе с тем, однако, не забывая, что они остаются и долго останутся необходимой «школой коммунизма» и подготовительной школой для осуществления пролетариями их диктатуры, необходимым объединением рабочих для постепенного перехода в руки рабочего класса (а не отдельных профессий), и затем всех трудящихся, управления всем хозяйством страны» (41, 34). В той же работе, полагая, что «вожди» оппортунизма прибегнут к различным мерам, чтобы не допустить коммунистов в профессиональные союзы, всячески вытеснить их оттуда, Ленин предлагает уже прямо макиавеллистические методы. Он писал: «Надо уметь противостоять всему этому, пойти на все и всякие жертвы, даже – в случае надобности – пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них во что бы то ни стало коммунистическую работу» (41, 38).
Нет у Ленина четкой позиции в отношении профсоюзов и их связи с государственным аппаратом. В заключительном слове по докладу Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров о внешней и внутренней политике 23 декабря 1920 г. на VIII Всероссийском съезде Советов Ленин говорил: «Но что означают эти фразы о «трудовластии», как не агитацию за независимость профессиональных союзов от классовой пролетарской власти? Об этой «независимости» профессиональных союзов вместе с меньшевиками и эсерами печется и плачет вся западноевропейская
С. 233
буржуазная печать» (42, 175). В речи на соединенном заседании делегатов VIII съезда Советов, членов ВЦСПС и МГСПС – членов РКП(б) 30 декабря 1920 г. «О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого» Ленин всемерно подчеркивал мысль, что профсоюзы, охватывая поголовно индустриальных рабочих, являются организацией правящего, правительствующего класса, осуществляющего диктатуру «пролетариата» и который осуществляет принуждение. Но в противоречии с приведенными положениями об огосударствлении профсоюзов, их слиянии с государственным аппаратом Ленин теперь говорит, что профсоюзы «не есть организация принуждения, это есть организация воспитательная, организация вовлечения, обучения, это есть школа, школа управления, школа хозяйничания, школа коммунизма» (42,203). Итак, утверждается, что профсоюзы не есть организация принуждения, а лишь организация воспитательная и т. п. Но вот год спустя в проекте тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики (написано 30 декабря 1921 г. – 4 января 1922 г.), Ленин говорит совсем иное: «Из всего вышеизложенного вытекает ряд противоречий между различными задачами профсоюзов. С одной стороны, их главный метод действия – убеждение, воспитание, с другой, они не могут отказаться, как участники госвласти, и от участия в принуждении. С одной стороны, их главная задача – защита интересов трудящихся масс в самом непосредственном и ближайшем смысле слова; с другой, они не могут отказаться от нажима, как участники госвласти и строители всего нархозяйства в целом. С одной стороны, они должны работать по-военному, ибо диктатура пролетариата есть самая ожесточенная, самая упорная, самая отчаянная война классов; с другой, именно к профсоюзам всего менее применимы специфически военные методы работы» (44, 349). Итак, Ленин вполне откровенно теперь признает принудительный характер деятельности профсоюзов, осуществление ими военных методов работы. Но это именно то, что характеризует общий стиль функционирования советского государственного аппарата, в который Ленин фактически включал и профессиональные союзы. Так обосновывалась супермонополистическая роль советского государственного аппарата, пришедшего на смену старой разбитой государственной машине. Так и хочется сказать, что для возрождения России необходимо начисто разрушить, сломать советскую государственную машину, этот спрут, обхвативший тело народов России и СНГ.
К сказанному о советском государственном аппарате следует добавить еще несколько штрихов. Это был аппарат привилегированной номенклатуры, выраставшей из всей системы Советской власти. Привилегии по классовому, партийному признакам с самого начала были присущи Советскому государству. Так, даже в проекте постановления Совета Народных Комиссаров РСФСР от 2 августа 1918 г. «О приеме
С. 234
в высшие учебные заведения РСФСР» Ленин писал: «На первое место безусловно должны быть приняты лица из среды пролетариата и беднейшего крестьянства, которым будут предоставлены в широком размере стипендии» (37, 34). В речи на III Всероссийском съезде Российского Коммунистического союза молодежи 2 октября 1920 г. Ленин обвинял старую школу в том, что она вырабатывала прислужников, необходимых для капиталистов. Эта школа, как уверял Ленин, из людей науки делала людей, которые писали и делали то, что угодно капиталистам. Школа эта, продолжал Ленин, целиком пропитанная классовым духом, давала знания лишь детям буржуазии. В школе этой «молодое поколение рабочих и крестьян не столько воспитывали, сколько натаскивали в интересах той же буржуазии. Воспитывали их так, чтобы создавать для нее пригодных слуг, которые были бы способны давать ей прибыль» (41, 303. См. также 306). Но на самом деле все это относится именно к советской школе, с ее привилегиями для рабочих, детей сотрудников партаппарата и т.д.
Да и вся советская система строилась на привилегиях. Достаточно привести ленинскую телефонограмму А. И. Рыкову 22 июля 1921 г. «Считаю, – говорил Ленин, – Ваше решение поручить НКпроду устроить особую лавку (склад) для продажи продуктов (и других вещей) иностранцам и коминтерновским приезжим вполне правильным... В лавке покупать смогут лишь по личным заборным книжкам только приезжие из-за границы, имеющие особые личные удостоверения» (53, 54). Это было началом организации спецмагазинов, впоследствии для партийной и советской элиты, номенклатуры в общегосударственном масштабе, когда даже мебель, поступившая в торговые точки того или иного района, города, области и т.д, и иные дефицитные товары распределялись секретарями райкомов, горкомов, обкомов КПСС, районных, городских, областных или иных советских органов. Так был на долгие десятилетия проведен водораздел между «обычными» гражданами и привилегированными. Командная экономическая власть досталась руководителям партийной и Советской власти. И это стало общегосударственным явлением с подачи самого основателя большевистской партии и советского государства Владимира Ильича Ленина.
Хотя специфическое понятие «государственный аппарат» сродни понятию «государственная машина», следует иметь в виду, что государственный аппарат, государственная машина – это прежде всего люди, приводящие его в движение. Люди с их чувствами, страстями, надеждами и иллюзиями. Советский государственный аппарат – это также люди, специально подобранные по партийному и классовому признаку. И осуществляли они свою деятельность по прямому указанию партии, зачастую выступая как роботы. Этому способствовало и то, что верхушка государственного аппарата относилась к ним, как к «казенному имуществу». Именно так относился Ленин к своим даже
С. 235
ближайшим сотрудникам. В письме В.А. Кугушеву 28 октября 1919 г. Ленин писал: «Л.А. Фотиева совсем больна, а нам сие «казенное имущество» (секретаршу СНК) необходимо выправить. Прошу Вас очень принять все меры, чтобы помочь Л.А. Фотиевой устроиться, лечиться и кормиться на убой» (51, 76). В письме А. Д. Цюрупе летом 1918 г. Ленин писал: «Дорогой А.Д.! Вы становитесь совершенно невозможны в обращении с казенным имуществом.
Предписание: три недели лечиться!..» (50, 177).
В другом месте Ленин писал: «Предписывается наркому А.Д. Цюрупе ввиду приступа его к работе и необходимости охраны казенного имущества (В.И. Ленин имеет в виду состояние здоровья А.Д. Цюрупы.– Ред.) строго соблюдать предосторожности:
больше двух часов без перерыва не работать
позже 10^1/_2 час. вечера не работать» (50,259).
Конечно, можно сказать, что Ленин проявлял заботу о здоровье своих сотрудников. Это, конечно, так. Но относился он к ним именно как к казенному имуществу, как государственной собственности. Или записка Ленина в Оргбюро ЦК РКП(б) 29 августа 1921 г. «Прошу обязать председателя Госплана тов. Кржижановского
выехать с Красиным в Ригу, дабы там в санатории или на квартире частной пробыть 1 месяц для лечения и отдыха.
Я очень прошу провести это сегодня, ибо я убедился, по должности Председателя Совета Труда и Обороны, что председатель Госплана почти надорвался. Его ремонт необходим и неотложно необходим» (53, 143). Даже в своих сотрудниках, работниках госаппарата Ленин видел не людей, не личности, а казенное имущество, время от времени подлежащее ремонту. Так на месте разрушенной старой государственной машины создавался советский государственный аппарат, который и осуществлял в России, а потом и в СССР тоталитарный политический режим в течение десятилетий и без разрушения которого планируемые и проводящиеся в России и СНГ реформы обречены на поражение.

В.И. Ленин – организатор советского террора
О терроре, развязанном большевистской партией и ленинским государством (антигосударством), написана огромная литература. Правда, она была почти незнакома бывшему советскому читателю, довольствовавшемуся официальными изданиями с соответствующей интерпретацией. Архивные материалы и зарубежные исследования, основанные на документальных материалах, были фактически недоступны homo soveticus. Лишь в самое последнее время в бывшем Союзе появились специальные работы, посвященные исследованию террора, ор-
С. 236
ганизованного большевиками. Среди этих работ – страшная по информации книга С.П. Мельгунова «Красный террор в России».
Не наша задача теперь анализировать кошмарные факты этого террора. Это задача других исследователей. Мы поставили перед собой задачу показать на основе изучения ленинских документов, содержащихся в его усеченном пятидесятипятитомном издании и в недавно ставших доступными ленинских архивных материалах, что организатором массового государственного террора, захлестнувшего Россию и залившего ее города, села и поля безвинной кровью, был не кто иной, как вождь большевистской партии, глава этого ордена меченосцев начала XX века, Ленин. Личность его до последнего времени всячески обелялась официальной пропагандой, его голову украсили нимбом миротворца, весь он был прикрыт флером благопристойности и милосердия. Настала пора показать, исходя именно из опубликованных документов, то, мимо чего в прошлом проходили исследователи ленинизма, – истинное лицо жесточайшего по масштабам политического деятеля, не гнушавшегося никакими средствами для достижения поставленной цели.
Террор осуществлялся не только против физически сопротивляющихся насилию, но и против инакомыслящих. На XI съезде РКП(б) лидер рабочей оппозиции А.Г. Шляпников назвал Ленина «пулеметчиком» за ленинскую трактовку недопустимости паники во время «отступления» в условиях нэпа. Ленин говорил: «...Когда вся армия отступает... тут иногда достаточно и немногих панических голов, чтобы все побежали. Тут опасность громадная. Когда происходит такое отступление с настоящей армией, ставят пулеметы и тогда, когда правильное отступление переходит в беспорядочное, командуют «стреляй!». И правильно» (45, 88–89). Ленин, ответив на этот выпад Шляпникова, добавил жестокую фразу: «О пулеметах речь идет для тех людей, которые у нас теперь называются меньшевиками, эсерами...» (45, 120). Иными словами, пулеметы против инакомыслящих, против тех, кто идейно не согласен с линией большевиков.
В книге «Сто сорок бесед с Молотовым», записанных Ф. Чуевым, есть специальный раздел «Рядом с Лениным». В.М. Молотов рассуждает, в частности, о запрещенной прежде в лениниане теме: «Строгий был, В некоторых вещах строже Сталина. Почитайте его записки Дзержинскому. Он нередко прибегал к самым крайним мерам, когда это было необходимо... На месте стрелять, и все! Такие вещи были. Это диктатура, сверхдиктатура... Ленин – человек крепкого характера. Если нужно, он брал за шиворот... Когда дело касалось революции, Советской власти, коммунизма, Ленин был непримирим» (Цит. по: Мельниченко В.Е. Драма Ленина на исходе века (политические миниатюры). М., 1992. С. 17).
С. 237
Ленин систематически оправдывал насилие «трудящихся» – рабочих и крестьян – над буржуазией. Но он не сразу признал и оправдал то, что было явным на практике: применение насилия к самим «трудящимся» – рабочим и крестьянам – во имя самих «трудящихся масс». Не случайно, что наиболее жестокие и циничные по содержанию документы скрывались в хранилищах ленинских архивов. В некоторых документах поощряется политика террора и репрессий (например, «тайно подготовить террор: необходимо и срочно»; «постараться наказать Латвию и Эстляндию военным образом (например, «на плечах» Бала-ховича перейти где-либо границу хоть на 1 версту и повесить там 100– 1000 их чиновников и богачей); «под видом «зеленых» (мы потом на них и свалим) пройдем на 10–20 верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия: 100 000 руб. за повешенного»; или: о высылке из России меньшевиков, эсеров, кадетов, «несколько сот выслать безжалостно», о высылке интеллигенции и т.п.
...Документы подобного рода публиковать в настоящее время представляется нецелесообразным» (Записка Г.Л. Смирнова в ЦК КПСС. «О неопубликованных документах В.И. Ленина». 14 декабря 1990 г. в ЦК КПСС. Заместителю Генерального секретаря ЦК КПСС товарищу Ивашко В.А. Совершенно секретно // Исторический архив. 1992. № 1. С. 217). Так, за грифом «Совершенно секретно» пытались скрыть от народа обличающие Ленина бесчеловечные факты. Мы еще вернемся к этим документам, а пока лишь заметим, что в приведенных фразах открыто выступает приказ о государственном терроризме, о преступных акциях против независимых суверенных государств, о призывах к чудовищной расправе за деньги с неповинными ни в чем людьми, о страшной премии в 100 000 рублей за каждого из 100–1000 повешенных. Надо ли после этого подробно описывать тот тоталитарный режим, который был создан вождем новоявленной партии меченосцев?
Разбуженный двумя русскими революциями народ едва ли успел почувствовать себя после февраля 1917 г. относительно свободным. Но вскоре, в результате организованных Лениным массовых репрессий он был превращен в безгласную и безликую массу, которой большевики манипулировали, как хотели. В условиях тотальной идеологии большевизма и тотального террора расцвело в государственном масштабе чинопочитание, низкопоклонство, государственное лицемерие. Все это было превращено в разветвленную систему. Именно Ленин создал впервые в истории тоталитарное государство, тоталитарный режим, означающий один из типов диктатуры и тирании, которому впоследствии, в иной разновидности, подражал тоталитарный режим гитлеризма. Это был режим, утвердивший осуществление своей безраздельной, полной (тотальной) власти, режим против так называемых врагов народа. А кто становился «врагом народа», ныне хорошо
С. 238
известно. Ленин действовал по принципу: «Если враг не сдается, его уничтожают». Он дополнил его положением: «Если сдается – его тоже уничтожают».
Примерно в 1921 г. Сталин писал: «Компартия – своего рода орден меченосцев внутри государства советского, направляющий органы последнего и одухотворяющий их деятельность» (Сталин И . В . Соч. Т. 5. С. 71). Но Сталин был лишь точным продолжением Ленина. Не он был создателем советского тоталитарного государства, его архитектором был В.И. Ленин.
Важная особенность советского тоталитарного режима заключалась в том, что здесь страх и террор использовались не только как инструменты запугивания и уничтожения действительных или воображаемых врагов, но и как повседневно используемый инструмент управления массами. С этой целью постоянно культивировалась и воспроизводилась атмосфера гражданской войны, являющаяся, по Ленину, одной из форм диктатуры «пролетариата». Террор развязывался без какой-либо видимой причины и предварительной провокации. Его жертвы были невиновны даже с точки зрения тех, кто развязывал этот террор, носивший просто превентивный характер. Объектом этого террора мог стать любой человек.
Ленинский террор во всех областях политической и идеологической жизни породил всеобщий тотальный страх, который зажимал рты и превращал людей либо в бессловесных животных, либо в людей (антилюдей), поддерживающих все самые чудовищные репрессии и преступления партии и государства криками «Ура!» и громом аплодисментов. Это подобно тому, как во время суда Понтия Пилата над Христом собралась огромная толпа, кричавшая «Распни его!».
Рабство ужаса перед ЧК и военными трибуналами постепенно превращало ленинское общество в монолит, ибо перед страхом доносов, различных обвинений, за которыми следовали неминуемые репрессии, все классы и нации, все социальные слои, верхи и низы, становились равными в своем рабстве. Люди в условиях ленинского террора стали бояться друг друга: жена – мужа, отец – сына, брат – брата, стали бояться самих себя или проявления какой-либо свободы в себе, пусть только мысленно. Культ жестокости и страха господствовал в созданном Лениным государстве. Но эти аресты, осуждения и заключения невиновных людей, заключение их в концентрационные лагеря, взятие заложников из числа семей, которым угрожали репрессиями, безусловно, являются преступлениями против человечности.
Пожалуй, самым любимым наказанием, которое применял Ленин, была смертная казнь. Еще в сентябре 1917 г. в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин писал, что «без смертной казни по отношению к эксплуататорам (т.е. помещикам и капиталистам) едва ли обойдется какое ни есть революционное правительство» (34, 174).
С. 239
Эта же мысль высказана в статье «Как буржуазия использует ренегатов» (20 сентября 1919 г.). «Ни одно революционное правительство без смертной казни не обойдется... весь вопрос только в том, против какого класса направляется данным правительством оружие смертной казни» (39, 183-184).
Диапазон применения смертной казни в виде расстрелов и даже повешения у Ленина весьма широк. Эти расстрелы за тунеядство, за прятание оружия, за спекуляцию, сопротивлявшихся рыть окопы, за неповиновение (за недисциплину) и т.д.
Так, в статье «Как организовать соревнование?», написанной 24– 27 декабря 1917 г. (6–9 января 1918 г.), Ленин говорит о необходимости выработать тысячи форм и способов учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами. «В одном месте, – писал он, – посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы (так же хулигански, как отлынивают от работы многие наборщики в Питере, особенно в партийных типографиях). В другом – поставят их чистить сортиры. В третьем – снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом – расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве» (35, 204). Как видно, не миновать расстрела даже рабочим, просто уклоняющимся по тем или иным причинам от работы.
За прятание оружия тоже расстрел. 9 июля 1919 г. Ленин писал: «Кто прячет или помогает прятать оружие, есть величайший преступник против рабочих и крестьян, тот заслуживает расстрела...» (39, 50). Вообще для Ленина расстрел (а требование расстрела, смертной казни содержится в ленинских документах несколько десятков раз) – это не что иное, как обыденный, обычный метод массового террора. В выступлении по вопросу о мерах борьбы с голодом 14 (27) января 1918 г. Ленин говорил: «Пока мы не применим террора – расстрел на месте – к спекулянтам, ничего не выйдет. Если отряды будут составлены из случайных, не сговорившихся людей, грабежей не может быть. Кроме того, с грабителями надо поступать решительно – расстреливать на месте...
...Пойманных с поличным и вполне изобличенных спекулянтов отряды расстреливают на месте. Той же каре подвергаются и члены отрядов, изобличенных в недобросовестности» (35, 311, 312).
Итак, расстрелы без суда, без выяснения мотивов содеянного и всех обстоятельств, расстрелы даже лиц, изобличенных в недобросовестности. Но что это за состав преступления – «недобросовестность», под который можно подвести все, что угодно?
21 февраля 1918 г. («Социалистическое отечество в опасности!») Ленин писал, что рабочие и крестьяне Петрограда, Киева и всех городов и местечек, сел и деревень по линии нового фронта должны мобилизовать батальоны для рытья окопов под руководством военных спе-
С. 240
циалистов. «В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся расстреливать... Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления» (35, 358). Но кто определяет работоспособность, принадлежность к буржуазному классу? Каков возраст? Как можно было объединять в одно отказывающихся рыть окопы и неприятельских агентов, хулиганов и т.д., которых, по Ленину, следовало расстреливать на месте преступления? Как можно было расстреливать женщин, отказывающихся рыть окопы? В чем конкретно состав контрреволюционной агитации? Масса вопросов, но метод один – расстрел, чудовищный беспредел беззакония.
Каков поп – таков и приход. Ленинская мания расстрелов охватила и окружение Ленина. Бухарин, впоследствии странным образом причисленный некоторыми авторами к демократам и «невинным жертвам» сталинизма, например, требовал расстреливать людей, получающих 4000 рублей. Это вызвало даже возражение со стороны Ленина, который в заключительном слове по докладу об очередных задачах Советской власти на заседании ВЦИК 29 апреля 1918 года заявил: «...Когда тов. Бухарин говорил, что есть люди, которые получают 4000, что их надо поставить к стенке и расстреливать – неправильно» (36, 272). Что же это за власть, что же это за режим, служители которого, сами пользовавшиеся огромными привилегиями, предлагали ставить к стенке других, получающих высокую зарплату?
Впрочем, сам Ленин пошел еще дальше. В тезисах по текущему моменту, написанных 26 мая 1918 г. и опубликованных впервые только в 1931 г., он предлагал: «Ввести расстрел за недисциплину...
...Ввести круговую поруку всего отряда, например, угрозу расстрела десятого, – за каждый случай грабежа» (36,374–375). Но что это за преступление «недисциплина»? Под это понятие можно было подвести что угодно и кого угодно, в том числе, например, рабочего, нарушающего технологический режим работающего станка и т.п. А зверское отношение, связанное с расстрелом каждого десятого по принципу круговой поруки? Поистине руководителю большевистской партии нельзя отказать в изобретательности причин и поводов для массовых репрессий и расстрелов.
В предложениях о работе ВЧК, написанных в декабре 1918 года и впервые напечатанных в 1933 г., Ленин говорит о необходимости карать расстрелом за ложные доносы (37, 535). Создается впечатление, что Ленин подыскивал специально поводы для все более широкого применения расстрелов. Во всяком случае, их насчитывается у лидера большевиков по крайней мере несколько десятков, и в настоящей работе список ленинских предложений о расстрелах будет продолжен.
С. 241
Вождь «мирового» пролетариата не считал возможным ограничиваться предложениями о расстреле применительно к населению России. Он давал аналогичные советы рабочим и других стран. Так, в работе «Привет венгерским рабочим» (27 мая 1919 г.) Ленин советовал: «Будьте тверды. Если проявляются колебания среди социалистов, вчера примкнувших к вам, к диктатуре пролетариата, или среди мелкой буржуазии, подавляйте колебания беспощадно. Расстрел – вот законная участь труса на войне» (38,388).
В «Проектах решений Политбюро ЦК о мерах борьбы с Мамонтовым», написанных в конце августа 1918 г., Ленин предлагал так дополнить решение Политбюро:
«2) расстреливать тотчас за невыход из вагонов;
3) ввести еще ряд мер драконовских по подтягиванию дисциплины» (39, 172). Расстрелы, расстрелы и расстрелы. Даже за невыход из вагонов. И применение драконовских мер, как любил выражаться Ильич, по подтягиванию дисциплины.
«Хотя, – говорил Ленин, – по инициативе т. Дзержинского после взятия Ростова и была отменена смертная казнь, но в самом начале делалась оговорка, что мы нисколько не закрываем глаза на возможность восстановления расстрелов» (40, 114). Таким образом, расстрелы становились повседневной нормой политики ленинского государства, их могли вводить в любое время и фактически от них никогда по-настоящему не отказывались.
Можно сказать, что в ряде выступлений Ленина и в его документах проходит красной нитью апология смертной казни во многих случаях. В речи на I Всероссийском учредительном съезде горнорабочих, напечатанной в 1920 г. в брошюре «Резолюции и постановления I Всероссийского учредительного съезда горнорабочих», Ленин утверждал: «...Гибли лучшие люди рабочего класса, которые жертвовали собой, понимая, что они погибнут, но они спасут поколения, спасут тысячи и тысячи рабочих и крестьян. Они беспощадно позорили и травили шкурников, тех, кто на войне заботился о своей персоне, и беспощадно расстреливали их» (40, 296).
По Ленину, недостаточно беспредельно расширять применение расстрелов – они, согласно его взглядам, морально оправданы, освящены нравственным сознанием рабочего класса. Он говорил в речи на III Всероссийском съезде профессиональных союзов, что единство воли на войне выражалось в том, что если кто-нибудь собственные интересы, интересы своей группы, своего села «ставил выше общих интересов, его клеймили шкурником, его расстреливали, и этот расстрел оправдывался нравственным сознанием рабочего класса» (40, 308).
Поэтому в Красной Армии вводились самые суровые меры в целях укрепления дисциплины. В результате дисциплина в этой армии не ус-
С. 242
тупала дисциплине прежней армии. К этим суровым мерам относились и расстрелы.
Расстрел, как отмечалось, для Ленина обычная норма политической жизни. И не только в экстремальных условиях, как, например, в условиях гражданской войны. Но и в мирных условиях, в мирное время, в условиях новой экономической политики. В письме Наркому юстиции Д.И. Курскому 20 февраля 1922 г. «О задачах Наркомюста в условиях Новой экономической политики» Ленин писал:
«В газетах шум по поводу злоупотреблений нэпа. Этих злоупотреблений бездна.
А где шум по поводу образцовых процессов против мерзавцев, злоупотребляющих новой экономической политикой? Этого шума нет, ибо этих процессов нет. НКЮст «забыл», что это его дело, что не суметь подтянуть, встряхнуть, перетряхнуть нарсуды и научить их карать беспощадно, вплоть до расстрела, и быстро за злоупотребления новой экономической политикой – это долг НКЮста. За это он отвечает» (44, 397). Это письмо сопровождалось указанием Ленина, его особой просьбой: не размножать письмо, показывать только под расписку, не дать разболтать. Так, то открыто, то тайно, отдавались Лениным приказы о судных и бессудных расстрелах. Более того, оказывается, по словам Ленина в этом же письме, «каждого члена коллегии НКЮста, каждого деятеля этого ведомства надо бы оценивать по послужному списку, после справки: «...скольких купцов за злоупотребления нэпа ты подвел под расстрел...» (44, 398). Таким образом, деятели НКЮста прямо призывались к применению расстрела, и именно количеством расстрелянных оценивалась их деятельность по служению интересам «трудящихся масс».
Но сам по себе расстрел, как разновидность смертной казни, кажется Ленину недостаточной мерой. Такой, именно устрашающей, мерой является повешение. В письме в Политбюро ЦК РКП (б) Ленин говорил: «Московский комитет (и т. Зелинский в том числе) уже не первый раз фактически послабляет преступникам-коммунистам, коих надо вешать» (45, 53).
Расстрелы не должны были быть только индивидуальными, хотя и это не отрицается, и от этого не отказываются. Но лучше всего, если они носят, по Ленину, массовый характер.
В известном письме Д.И. Курскому по поводу проекта уголовного кодекса Ленин-юрист начисто игнорирует исторический и международный опыт юриспруденции; по Ленину, задачей юриспруденции стало обоснование сложившегося фактически бесправия личности, массового террора, репрессий, в том числе и расстрелов. Именно задним числом, по Ленину, следовало находить подходящие аргументы для юридического обеспечения массовых репрессий. Закон в руках большевиков был дышлом: куда повернешь, туда и вышло.
С. 243
15 мая 1922 г. (т.е. после окончания гражданской войны, в мирных условиях) Ленин, ознакомившись с проектом вводного закона к уголовному кодексу РСФСР, ставит в письме Д.И. Курскому задачу – расширить применение расстрелов, особенно по всем видам деятельности меньшевиков и эсеров. Ленин предложил Курскому найти соответствующие формулировки, ставящие эту деятельность в связь с международной буржуазией. Продолжение этого указания содержится в следующем письме Д. И. Курскому от 17 мая 1922 г. Несмотря на его громоздкость, в связи с особой важностью высказанных в нем положений, приводим его почти полностью:
«7.V.1922 г.
т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса... Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически – узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.
Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого.
С коммунистическим приветом Ленин.
Вариант 1:
Пропаганда, или агитация, или участие в организации, или содействие организациям, действующие (пропаганда и агитация) в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к насильственному ее свержению, путем ли интервенции, или блокады, или шпионажа, или финансирования прессы и т. под. средствами, карается высшей мерой наказания, с заменой в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу.
Вариант 2:
...Такому же наказанию подвергаются виновные в участии в организациях или в содействии организациям или лицам, ведущим деятельность, имеющую вышеуказанный характер (деятельность коих имеет вышеуказанный характер)» (45, 190–191).
Эти дополнения поражают отсутствием определенности состава преступления. При этом Ленин писал, что хотя насилие не есть идеал большевиков, но без насилия большевики обойтись не могут. Особое
С. 244
значение имели ленинские указания на так называемую контрреволюционную агитацию и пропаганду, указания, которые явились основой известной по своим страшным последствиям статьи 58 УК РСФСР, с ее безбрежной интерпретацией, статьи, согласно которой миллионы граждан бывшего Советского Союза отправлялись в концентрационные лагеря и тюрьмы. К этому печально-знаменитому ленинскому документу восходит вся будущая, в том числе и сталинская, программа непрерывного обострения классовой борьбы.
В телеграмме чрезвычайному комиссару С.П. Нацаренусу в Петрозаводск 7 июля 1918 г. Ленин давал указания расстреливать иностранцев, прямо или косвенно содействующих походу англо-французских империалистов, а также граждан Советской республики, которые оказывают прямое или косвенное содействие империалистическому грабежу (?!).
Расстрел, по Ленину, должен был применяться не только за инакомыслие или конкретное деяние. В предписании Высшему военному совету, написанному Лениным 9 августа 1918 г., предлагалось «дать мне тотчас имена 6 генералов (бывших) (и адреса) и 12 офицеров генштаба (бывших), отвечающих за точное и аккуратное выполнение этого приказа, предупредив, что будут расстреляны за саботаж, если не исполнят» (50, 141). А речь-то шла о написанном Лениным предписании Высшему военному совету на докладной записке руководству Северного фронта от 8 августа 1918 г., содержащей перечень необходимых для нужд фронта военного снаряжения и боеприпасов.
С точки зрения Ленина, прямую угрозу Советской власти, угрозу, в связи с которой он требовал массового террора и расстрелов, представляли... проститутки! И это не анекдот, а ленинская быль, заслуживающая того, чтобы быть отмеченной. В обращении к председателю Нижегородского губсовдепа Г.Ф. Федорову Ленин писал: «В Нижнем, явно, готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов (Вас, Маркина и др.), навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.п.» (50, 142). Это действительно – трагедия на ее стыке с фарсом и с убожеством политической мысли.
Уполномоченный Наркомпрода А.К. Пайкес и политический комиссар 4 армии Зорин сообщили из Саратова о плохом снабжении воинских частей и просили принять энергичные меры для присылки обмундирования, снаряжения и боеприпасов. В связи с этим Ленин 22 августа 1918г. направил телеграмму А.К. Пайкесу следующего содержания: «Сейчас буду по телефону говорить с военными о всех ваших требованиях. Временно советую назначить своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты» (50, 165). Эта неопределенность просто ужасает. За что расстреливать колеблющихся и кто они такие, эти
С. 245
колеблющиеся? Все отдавалось в руки прямых исполнителей ленинских указаний о расстрелах.
Расстрелы, по Ленину, не просто мера наказания конкретно в «чем-то» повинных людей. Это страшная мера всеобщего устрашения, к которому неоднократно прибегал Ленин. 12 декабря 1918 г. он писал А.Г. Шляпникову: «Налягте изо всех сил, чтобы поймать и расстрелять астраханских спекулянтов и взяточников. С этой сволочью надо расправиться так, чтобы все на годы запомнили (50, 219).
В связи с этим небезынтересно высказывание Ленина о «смазке», взятке в его интересах, когда это было ему нужно. Так, в письме М.И. Ульяновой по поводу книги «Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 гг.» Ленин писал 13 июля 1908 г.: «...Если только есть какая-нибудь возможность, раздобыть мне один экземплярчик, хотя бы «смазав», где следует, пятишной в случае необходимости» (55,252). Как видно, и здесь у Ленина двойная мораль.
Даже за то, что не помогли голодающим рабочим, Ленин предлагал расстреливать. В телеграмме Курской Чрезвычайной комиссии 6 января 1919 г. Ленин давал указание немедленно арестовать члена Курского центрозакупа за то, что он не помог 120 голодающим рабочим Москвы и отпустил их с пустыми руками. Он потребовал «опубликовать в газетах и листками, дабы все работники центрозакупов и про-дорганов знали, что за формальное и бюрократическое отношение к делу, за неумение помочь голодающим рабочим репрессия будет сурова, вплоть до расстрела (50,238). Расстрел только за «неумение помочь голодающим рабочим».
В телеграмме Симбирскому Губпродкомиссару, написанной также 6 января 1919 г., Ленин телеграфировал: «Если подтвердится, что Вы после 4 часов не принимали хлеба, заставляли крестьян ждать до утра, то Вы будете расстреляны» (50, 238). Как говорится, комментарии излишни.
Характерно и ленинское отношение к жалобе. «По-видимому, – писал Ленин в Губисполком Новгорода, – Булатов арестован за жалобу мне. Предупреждаю, что за это председателей губисполкома, Чека и членов исполкома буду арестовывать и добиваться их расстрела» (50,318).
Аналогично и отношение к сокрытию оружия. В телеграмме Х.Г. Раковскому и В.И. Межлауку 26 мая 1919 г. Ленин указывал: «Декретируйте и проводите в жизнь полное обезоружение населения, расстреливайте на месте беспощадно за всякую сокрытую винтовку» (50, 324).
Ленин требовал строжайшим образом охранять крестьян при уборке хлеба и беспощадно расстреливать за насилия и беззаконные поборы со стороны войска. Так писал Ленин в телеграмме Реввоенсоветам 10-й и 4-й армии 20 августа 1919 г. (51, 36).
Даже во время военных действий Ленин требовал поголовного истребления всех военных противников. В обращении к Э. М. Склянско-
С. 246
му 30 августа 1919 г. он настаивал на использовании всей или большей части двадцать первой дивизии для поголовного истребления войск конного корпуса Мамонтова (см. 51, 40).
Воистину нет предела ленинским высказываниям о расстрелах. Они вводятся повсюду, ими угрожают всем и каждому. В телеграмме И.В. Сталину 16 февраля 1920 г. Ленин требовал пригрозить расстрелом тому неряшливому связисту, который, заведуя связью, не может добиться полной исправности телефонной связи. Только за неумение и за неряшливость!
Безграничное применение расстрела по его указаниям не вполне удовлетворяло Ленина. Он желал принять в этом личное участие. Обращаясь в отдел топлива Московского Совдепа 16 июня 1920 г., Ленин отмечал необходимость мобилизовать население Москвы поголовно, чтобы на руках вытащить из лесов достаточное количество дров к станциям железных дорог и узкоколеек. «Если, – стращал большевистский вождь, – не будут приняты героические меры, я лично буду проводить в Совете обороны и в Цека не только аресты всех ответственных лиц, но и расстрелы» (51, 216). Итак, Ленин лично собирался производить расстрелы, если не будут приняты героические меры к... вывозу дров!
Можно приводить и приводить новые документы об организаторской роли Ленина в массовом терроре и расстреле за все и вся (51, 245; 54, 32–33; 144, 196). Но ему все казалось, что расстрелов мало, недостаточно. В записке А.Д. Цюрупе от 5 декабря 1921 г. Ленин, ссылаясь на какие-то документы, которые не найдены, писал: «Расстрелов тоже мало (я за расстрел по таким делам)» (54, 57).
Как уже отмечалось, автору этой книги довелось изучить многотомное дело, представленное в Конституционный суд Российской Федерации в связи с процессом по делу компартии. В одном из томов до-1 кументы такого рода:
Экз. 1 «Протокол № 6 Совершенно секретно
Заседания Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б)
по судебным делам от 21 июня 1939 год.
Председательствовал – т. Калинин
Присутствовали Члены комиссии
тт. Шкирятов М.Ф., Меркулов В. и Панкратов М.И.
Слушали 
Постановили
Фамилии, имена и отчества 
Согласиться с применением более 170 человек расстрела в отношении абсолютного большинства – 146 человек»
А сколько таких документов уничтожено в Политбюро и ЧК?!
С. 247
Решения Политбюро о расстрелах ответственных лиц и членов их семей не были придуманы Сталиным и его окружением. Они восходят к основателю Советского государства Ленину, положившему начало организации массовых и индивидуальных расстрелов, бессудной смертной казни. Отметим только, что расстреливали не только богачей, священников, промышленников, купцов, офицеров, членов противостоящих партий и т.п. Весьма частыми были массовые расстрелы крестьян (в Тульской, Тверской, Смоленской, Томской губерниях и др.), рабочих в Астрахани, Туле, Новороссийске и др.
Примечательно постановление Совета рабоче-крестьянской обороны от 15 февраля 1919 г., которое гласит: «...взять заложников из крестьян с тем, что, если расчистка снега не будет произведена, они будут расстреляны» (Декреты Советской власти Т. 4. М., 1968. С. 627).

Организатор первых концлагерей – В.И. Ленин
Посмотрим, какую роль сыграл Ленин в организации тех учреждений, создание которых долгие годы приписывалось советской пропагандой гитлеровскому рейху. Речь идет о концентрационных лагерях, придуманных Лениным для граждан России еще в 1918 году.
9 августа 1918 г. Ленин в телеграмме Пензенскому губисполкому и Евгении Бош писал: «Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надежных людей, провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города» (50, 143–144). Провести массовый беспощадный террор! А ведь еще не было декрета о терроре. А главное – это ленинское требование запереть сомнительных в концентрационный лагерь, не виновных в конкретном деянии, а только сомнительных. Вот где истоки идеи концентрационных лагерей; они в ленинской телеграмме от 9 августа 1918 г., когда Гитлера, как одного из основателей фашистской партии в Германии не было еще и в помине.
Спустя около месяца после этой телеграммы, 5 сентября 1918 г. был издан декрет Совета Народных комиссаров о красном терроре, подписанный Петровским, Курским и В. Бонч-Бруевичем. Кроме указаний о массовых расстрелах в нем отмечалось: «Обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях» (Собрание узаконений РСФСР за 1918 г. № 65, статья 710). Вот когда, в телеграмме Ленина, а потом в декрете Совнаркома был найден и подхвачен, а затем утвердился термин «концентрационные лагеря», которым предстояло широкое будущее не только в России. Вообще-то этот термин применялся в первую мировую вой-
С. 248
ну по отношению к военнопленным и нежелательным иностранцам. Но теперь Ленин применил его и к гражданам собственной страны.
Эти концентрационные лагеря содержались в прямом ведении ЧК для заложников и особо враждебных элементов. Как фиксировал А. Солженицын, за побег из концлагеря срок увеличивался (и тоже без суда) в десять раз. («Это ведь звучало тогда: «десять за одного!», «сто за одного!»). Стало быть, если кто имел пять лет, бежал и пойман, то срок его автоматически удлинялся до 1968 года. За второй побег из концлагеря полагался расстрел (и, конечно, применялся аккуратно)». (Солженицын А. Архипелаг ГуЛаГ (III–IV). Вермонт, Париж, 1989. С. 18-19).
Идеи концентрационных лагерей бродили и в головах ленинского окружения. Так, Троцкий в обращении в Вологду к губвоенкому писал в августе 1918г.: «беспощадно искореняйте контрреволюционеров, заключайте подозрительных в концентрационные лагери – это есть необходимое условие успеха... Шкурники будут расстреливаться независимо от прошлых заслуг» (ЦГСА, фонд 1, оп. 1, дело 142, л. 20 – Цит. по: Волкогонов Дм. Троцкий. Кн. 1. М., 1992. С. 344). Итак, лишь за сомнения, за подозрения – в концентрационный лагерь. Какой же это социализм, который нуждается в подобных мерах принуждения по отношению к своим гражданам? Нет! Это был прямой отход от идей социалистического осчастливливания в различных утопических вариантах.
Ленин и его ближайшее окружение уже окончательно отравились ядом власти, о чем и свидетельствует их позорное отношение к «сомнительным», «подозрительным», к концентрационным лагерям, к различным свободам, в том числе к свободе слова, ко всей сумме тех естественных прав людей, за осуществление которых боролась демократия.
Настала пора произнести в адрес Ленина тяжелое и горькое слово, сказанное о нем академиком Ландау В документах, представленных в Конституционный суд Российской Федерации, приведено следующее агентурное сведение:
«Агентурные сведения в Конституционный суд
Ландау 12/1–1956 г. в разговоре с чл.-корр. АН СССР Шальниковым заявил: «Я должен тебе сказать, что я считаю, что наша система, как я ее знаю с 1937 г., совершенно определенно есть фашистская система, и она такой осталась и измениться так просто не может.
В разговоре на эту тему с профессором Мейтманом Ландау сказал: «То, что Ленин был первым фашистом – это ясно» (Документы Конституционного суда Российской Федерации, представленные по делу компартии в 1992 году. Т. 46. С. 72)
Истоки организованного и планомерного большевистского террора можно в изобилии найти как в 55-томном «полном» собрании сочи-
С. 249
нений Ленина, так и в его прежде не публиковавшихся документах, хранившихся в закрытом фонде. Изучив опыт Парижской коммуны и ее уроки, Ленин пришел к выводу, что революция должна уметь защищаться. Но нельзя оправдать тот факт, что он не исключал любые, самые бесчеловечные средства для достижения как стратегических, так и тактических военных целей. Его главным, может быть, единственным, методом управления был террор.
В записке неизвестному от 3 июня 1918 г. Ленин поручает «передать Теру (Тер Габриелян – председатель ЦК Бакинского Совнаркома. – Э.Р.), чтобы он все подготовил для сожжения Баку полностью, в случае нашествия, чтобы печатно объявил это в Баку» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, дело 109). Эта записка написана с выражением удивления, что Тер Габриелян, которого ждет поезд, еще не уехал. Сжечь Баку «в случае нашествия», т.е. в случае опасности захвата города британскими или турецкими войсками. Можно только представить, какими страшными бедами обернулось бы сожжение города, стоящего на нефтяных пластах, для мирного гражданского населения, если бы указание Ленина было выполнено.
Но это было не единичным подобного рода приказом вождя большевизма, жестокого и беспощадного. В секретной телеграмме Л.Д. Троцкому шифром, с требованием вернуть оригинал, Ленин 10 сентября
1918 г. писал: «Удивлен и встревожен замедлением операции против Казани, особенно если верно сообщенное мне, что Вы имеете полную возможность артиллерией уничтожить противника. По-моему, нельзя жалеть города и откладывать дольше, ибо необходимо беспощадное истребление, раз только верно, что Казань в железном кольце» (50,178).
Конечно, наивно строить серьезные выводы об удивительной жестокости вождя даже на основании приведенных отдельных фактов. Но эти отдельные факты выстраиваются в целую систему. Вот еще один документ, написанный ленинской рукой. Ныне восстановлен подлинный текст одного из абзацев письма Ленина к Троцкому от 22 октября
1919 г., опубликованного в 51-м томе полного собрания сочинений с изъятием (купюра выделена курсивом):
«Покончить с Юденичем (именно покончить – добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича» (Мельниченко В.Е. Драма Ленина на исходе века (политические миниатюры). М., 1992. С. 20).
Верно, что война чревата многими жестокостями, такими приказами, как «пленных не брать». Но вывести впереди наступающих частей тысячи мирных жителей и, стреляя им в спину, ворваться на плечах оставшихся в живых в боевые порядки противника – это уже патоло-
С. 250
гическая жестокость. В том числе были бы расстреляны и питерские рабочие. Красным кхмерам было у кого учиться.
В «Очередных задачах Советской власти» весной 1918 г. Ленин писал: «Мы Россию отвоевали,., должны теперь Россией управлять». Это управление мыслилось им в качестве превентивного устрашающего население террора. И он начал разрабатывать эту акцию, может быть, самую страшную в истории человечества, ибо она с самого начала была обращена против миллионов различных слоев населения. Ленинские приказы и телеграммы, записки и письма и т.д. рассылаются во все концы страны: «...Будьте образцово беспощадны». «Расстрелять, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты». «Повесить, непременно повесить» и т.д. 26 июня 1918 г. Ленин выговаривает своему питерскому наместнику за «мягкотелость». «Тов. Зиновьев! Мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты и чекисты) удержали. Протестую решительно.
Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс вполне правильную. Это не-воз-мож-но» (цит. по ст.: Латышев Анат. Морали в политике нет // Комсомольская правда. 12 февраля 1992.).
В результате гражданской войны и массовых репрессий Россия потеряла более 10 миллионов человек. К этому надо добавить еще пять с лишним миллионов – жертв страшного голода 1921–1922 г. Итого за период гражданской войны только погибло более 15 миллионов человек, т.е. 10 % всего населения. Между тем демограф БД. Урланис считает, что потери в гражданской войне у других народов были несравненно меньше: в Испании 1936–1938 гг. – 1,8 %, в США (во время войны Севера с Югом) – 1,6 % по отношению к численности населения.
Сюда следует прибавить еще не менее полутора – двух миллионов эмигрантов, интеллигенции (цвета российского народа), ушедшей из духовной жизни страны.
Как свидетельствуют документы различных движений 1918– 1921 г., а не только Кронштадтского восстания, речь шла о демократических требованиях выборности, свободы, действительной демократии, о протесте против тотального партийного террора. Но ответом было еще большее усиление массовых репрессий. По приказу комиссаров и ЧК арестованных офицеров, интеллигентов, партизан собирали на баржи, которые затем топили. Тысячи и тысячи рабочих были расстреляны в Севастополе, Одессе. В целях устрашения большевики, не ограничиваясь расстрелами, вешали людей на деревьях и оставляли трупы висеть длительное время. В одном Севастополе было повешено и расстреляно 8000 человек (Руль. 1921. № 51.). Вот где следует искать истоки массовых сталинских
С. 251
убийств. Во время грозного для большевиков восстания моряков в Кронштадте были расстреляны тысячи.
По сути дела Ленин заставил деревню и ее крестьян даром отдавать продукты своего труда. Массовыми подавлениями восстаний крестьян и движений рабочих ему удалось свернуть в бараний рог рабочий класс, заставляя его трудиться за грошовую плату. Расстрелами, заложничеством, круговой порукой, обвинениями в антибольшевизме Ленин и его ближайшие соратники терроризовали интеллигенцию, инженеров, врачей, учителей и, тем самым, оставшихся в живых превратили в бессловесных исполнителей своей воли. Наконец, Ленин милитаризировал коммунистическую партию, увеличил ее состав новыми членами с тем, чтобы с помощью лиц, не боящихся крови, не знающих жалости, беспощадных и решительных в расправах, творить произвол. Он создал огромный аппарат надзирателей всех за всеми. Превратившись в фактического сверхдиктатора – самодержца, Ленин в конечном счете покончил и с коммунистической партией, которая умерла, превратившись в массу испуганных бюрократов, задавленных взбесившимся вождем.
Возможно, что первоначально Ленин рассматривал террор как неизбежное зло, обусловленное гражданской войной, иностранной интервенцией, насилием со стороны сопротивлявшихся революции классов. Может быть, какое-то время он действительно думал, что террор будет иметь временный характер и считал его исключительной мерой. Но по мере ужесточения тоталитарного советского режима он превратил массовый террор в постоянно действующий инструмент своей политики и перманентно усиливал его. Этот террор был вовсе не исключением, а ленинской нормой. Он не был кратким, как писал Ленин 24–27 декабря 1917 г. (6–9 января 1918 г.) в статье «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое», а превратился в постоянно действующее средство борьбы со всеми инакомыслящими, не согласными с большевизмом, колеблющимися, не поддерживающими новый тоталитарный ленинский режим. Его важнейшей целью было не только тотальное истребление всех противников большевизма (по различным основаниям), но и тотальное устрашение, создание обстановки всеобщего страха.
В телеграмме В. А. Антонову-Овсеенко 29 декабря 1917г. (11 января 1918 г.) Ленин писал: «Особенно одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников в вагоне I и II класса. Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники. Еще раз приветствую вас за решительность и осуждаю колеблющихся» (50, 21–22).
О каком подавлении «эксплуататоров» могла идти речь, когда Ленин в резолюции о войне и мире седьмого экстренного съезда РКП(б) писал: «...Съезд заявляет, что первейшей и основной задачей и нашей партии, и всего авангарда сознательного пролетариата, и Советской власти съезд признает принятие самых энергичных, беспощадно ре-
С. 252
тигельных и драконовских мер для повышения самодисциплины и дисциплины рабочих и крестьян России...» (36, 35). Значит, речь шла не о драконовских мерах против «эксплуататоров», а против рабочих н крестьян всей России «для повышения самодисциплины и дисциплины рабочих и крестьян России».
В призыве «На борьбу с топливным кризисом» (13 ноября 1919 г.) Ленин требовал «карать с беспощадной суровостью тех, кто, вопреки повторным настояниям, требованиям и приказам, оказывается уклоняющимся от работ» (39, 307). Ясно, что эти меры касались прежде всего рабочих и крестьян. «Заслуга» Ленина, следовательно, и в том, что он обогащал «революционный» словарь терминами: «с беспощадной решительностью», «с беспощадной суровостью», «драконовскими мерами», «образцово-беспощадным» и т.д. и т.п.
В связи с новой экономической политикой Ленин призывал к постоянному усилению репрессий. В упомянутом письме Д.И. Курскому «О задачах Наркомюста в условиях новой экономической политики» (20 февраля 1922 г.) Ленин писал о необходимости усиления репрессий против политических врагов соввласти и «агентов буржуазии», к которым он причислял в особенности меньшевиков и эсеров, проведения этих репрессий ревтрибуналами и народными судами в наиболее быстром и «революционно-целесообразном» порядке, с обязательной постановкой ряда образцовых по быстроте и силе репрессий процессов в Москве, Питере, Харькове и нескольких других важнейших центрах. При этом Ленин настаивал на воздействии на народных судей и членов ревтрибуналов через партию в смысле усиления репрессий, т.е. вмешательства партии в судебные дела (44, 396–397). Как это бывало часто, Ленин просил не размножать письмо, а только показывать под расписку. Все делалось втайне, в обстановке строжайшей секретности. Хотя принципом и было устрашение, но на террор и усиление репрессий Ленин пытался надеть флер благопристойности.
Даже за недостаточную наглядную агитацию Ленин требовал суровых мер. В телеграмме А.В. Луначарскому 18 сентября 1918 г. Ленин возмущался отсутствием бюста Маркса на улице, а также тем, что для коммунистической пропаганды на улицах ничего не сделано. Ленин телеграфирует Луначарскому свое требование объявить выговор за «преступное и халатное отношение» всем лицам, ответственным за пропаганду, а в случае необходимости предать их суду как саботажников и ротозеев.
В телеграмме Реввоенсовету Южного фронта 12 ноября 1920 г. Ленин вновь пишет о беспощадной расправе. «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна, если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно» (52, 6).
С. 253
Восстания крестьян Ленин считал бандитизмом и требовал в связи с этим соответствующих мер. Он писал Э.М. Склянскому 6 февраля 1921 г.:
«т. Склянский!
Пришлите мне телеграмму Саратовского губвоенкома, «ответ» на которую Главкома Вы мне сегодня прислали.
Ответ глупый и местами безграмотный.
Отписка бюрократическая вместо дела: надо уничтожить бандитизм, а не отписываться» (52, 66). 
Речь шла об уничтожении восставших крестьян.
Даже за несвоевременность присланных сведений Ленин в письме А.Д. Цюрупе 27 марта 1921 г. сообщал о своем намерении «посадить» ответственное лицо, которое должно представить сведения немедленно (52,1 И).
Но Ленин ведь в самом начале после переворота (в речи на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов совместно с фронтовыми представителями 4 (17) ноября 1917 г. говорил, что террор против безоружных людей большевики не применяют, и он надеется, что вообще террор не будет применен, так как сила за большевиками.
Однако уже 26 июня 1918 г. Ленин писал Г.Е. Зиновьеву о необходимости поощрять «энергию и массовидность террора против контрреволюционеров». Он считал, что в Питере, пример которого решает, это имеет особо важное значение. В телеграмме А. Д. Метелеву 9 августа 1918г. Ленин призывал «напрячь все силы для немедленной, беспощадной расправы с белогвардейцами, явно готовящими измену в Вологде» (50, 143). Он говорит именно о беспощадной расправе с противниками. Насилие, по его словам, не только необходимо, но и полезно. Он упрекает в работе «Успехи и трудности Советской власти», написанной 17 апреля 1919 г., немецких коммунистов в том, что они не умеют научить свой пролетариат тактике необходимого насилия, хотя пример революционного насилия, примененного Советской властью по отношению к буржуазии, свидетельствовал о блестящих успехах насилия.
По мнению Ленина, высказанному в проекте программы РКП(б) – (черновой набросок проекта программы РКП(б) от 23 февраля 1919 г.), опыт всемирной истории всех восстаний угнетенных классов против «эксплуататоров» учит неизбежности их отчаянного и длительного сопротивления в целях сохранения их привилегий Но без подавления этого сопротивления, заключал Ленин, «не может быть и речи о победоносной коммунистической революции».
Ленин соглашается с возможностью безмотивных репрессий, примененных к невинным людям. В докладе о задачах профессиональных союзов в связи с мобилизацией на Восточный фронт 11 апреля 1919 г.
С. 254
на пленуме Всероссийского Центрального совета профессиональных союзов Ленин говорил: «Я рассуждаю трезво и категорически: что лучше – посадить в тюрьму несколько десятков или сотен подстрекателей, виновных или невиновных, сознательных или несознательных или потерять тысячи красноармейцев и рабочих? – первое лучше И пусть меня обвинят в каких угодно смертных грехах и нарушениях свободы – я признаю себя виновным, а интересы рабочих выиграют» (38, 295). Таково оправдание вождем большевиков репрессий против невиновных и «несознательных».
Эта безмотивность характерна для Ленина как организатора именно государственного террора, террора в масштабе всего государства. На том же пленуме ВЦСПС Ленин говорил: «Мы зажгли социализм у себя и во всем мире. Кто хоть сколько-нибудь мешает этой борьбе, с тем мы боремся без пощады. Кто не с нами, тот – против нас». Иными словами, тот, кто не разделяет убеждений большевиков, тот, по мнению Ленина, враг большевизма со всеми вытекающими из этого последствиями. Это был поистине макиавеллистский лозунг, оправдывающий любые репрессии. Потом «величайший», по словам И.В. Сталина, поэт нашей эпохи В. Маяковский скажет: «И тот, кто сегодня поет не с нами, тот – против нас».
Пора признать, что террор вытекал не из конкретной исторической ситуации. Он был присущ всей системе идей большевизма о революции, диктатуре пролетариата. Мифы классовой борьбы и классовой ненависти, диктатуры пролетариата своим следствием имели не просто признание, но и настоящую апологию террора. В «Детской болезни «левизны» в коммунизме» Ленин откровенно заявил, что большевики отвергали индивидуальный террор лишь по причине целесообразности. Людей же, которые были способны принципиально осуждать террор французской буржуазной революции или вообще террор со стороны уже победившей революционной партии, против которой выступает буржуазия всего мира, «таких людей еще Плеханов в 1900– 1903 годах, когда Плеханов был марксистом и революционером, подвергал осмеянию и оплеванию» (41, 16).
Террор, по Ленину, один из важнейших методов деятельности всего мирового революционного движения. В речи об условиях приема в Коммунистический Интернационал 30 июля 1920 г. Ленин говорил, что против людей, поступающих так, как немецкие офицеры при убийстве Либкнехта и Розы Люксембург, против людей, подобных Стиннесу и Круппу, против таких людей коммунисты должны пускать в ход насилие и террор. При этом вовсе не обязательно, чтобы коммунисты заранее объявили, что они непременно прибегнут к террору. Но если немецкие офицеры, капповцы останутся прежними, если Стиннес и Крупп останутся такими, как теперь, то террор против них окажется необходимым.
С. 255
Террор, по Ленину, многолик. Есть террор физический, идеологический, экономический, моральный и т.д. Могут сменять друг друга разновидности террора, но террор как таковой, как инструмент партийной большевистской политики должен оставаться всегда. Так мнилось Ленину. В письме Л.Б. Каменеву 3 марта 1922 г. Ленин предупреждал, что величайшей ошибкой было бы думать, что новая экономическая политика положила конец террору. «Мы, – писал Ленин, – еще вернемся к террору и к террору экономическому» (44,428). Террор, таким образом, оказывался просто способом жизни, способом функционирования большевистской партии и Советского государства.
В 1920 году (точная дата неизвестна) Ленин писал:
«Т. Крестинскому.
Я предлагаю тотчас обнародовать (для начала можно тайно) комиссию для выработки экстренных мер (в духе Ларина- Ларин прав). Скажем, Вы + Ларин + Владимирский (или Дзержинский) + Рыков? или Милютин.
Тайно подготовить террор: необходимо срочно. А во вторник решим: через СНК оформить или иначе
1920 г
Ленин»
(РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, ед хр. 492).
Террор подготовить тайно от народа, как это обычно делали большевики! Подготовить новый террор, уже в который раз. Но, пожалуй, самое важное – это указание на то, что террор подготавливается узкой группой лиц, а уже потом оформляется решением СНК или какого-либо иного органа.
Вот содержание постановления Совета Народных Комиссаров о терроре.
«Заслушав доклад Председателя ЧК по борьбе с контрреволюцией о деятельности этой комиссии, СНК находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; что для усиления деятельности ВЧК и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей, что необходимо обеспечить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.
Секретарь Совета Л. Фотиева
Москва. Кремль
5 сентября 1918 года»
С. 256
Летопись ленинского террора длинна и охватить ее полностью в одной книге невозможно. Следует лишь сказать, что по ленинским указаниям система ревтрибуналов заменила систему обычных судов, и по сути дела была разрушена вся система прогрессивного российского правосудия после судебной реформы XIX столетия. Ревтрибуналы судили, исходя из классовых соображений, в основе их приговоров лежали «революционное правосознание» и «пролетарская совесть». Но самое главное оставалось за ВЧК, соединившей в себе функции органов прокуратуры, следствия, суда и приведения приговоров в исполнение. Щупальца чрезвычайных комиссий, исполнявших палаческую роль, были всепроникающими. Это были органы, непосредственно выполнявшие указания Ленина.
Ленин, хотя он и говорил о законности несколько раз, на самом деле отрицал действительную законность. Да и вообще законы для Ленина, особенно в последний период его жизни, были пустым звуком. Он называл даже декреты Советской власти дерьмом. Его правовой нигилизм был просто удивителен для юриста. Закон и законность, несмотря на отдельные высказывания в их защиту, заменялись Лениным «целесообразностью» и «революционным правосознанием». Да и вообще вождь большевизма практически не рассматривал вопросы права. Для него важнее была социальная демагогия. И это понятно. Ведь там, где правит не диктатор, а закон, там нет заигрывания с толпой. Действительная демократия, а не «пролетарская», возможна лишь там, где функционирует развитое гражданское общество, опирающееся на хорошие законы. В докладе Совета Народных Комиссаров 5 июля 1918г. на V Всероссийском съезде Советов рабочих, крестьянских, солдатских и красноармейских депутатов Ленин прямо говорил, что законы в переходные периоды имеют только временное значение. Если закон мешает развитию революции, утверждал глава Советского государства, его исправляют или отменяют.
Ничем не обузданный массовый государственный террор – утопию насилия – превращал в реальную действительность. Если Робеспьер террором ускорил падение своей партии, то Ленин во сто крат более мощным террором, наоборот, упрочил власть большевиков и созданного ими тоталитарного государства, внушающего панический ужас. Вместо элементарной законности, без которой не может существовать никакая цивилизация, с первых дней октябрьского переворота воцарились произвол, беззаконие и оголтелое насилие – эти спутники варварства.
Именно так называемый социалистический государственный строй породил и тип людей, готовых на все, на применение самых варварских средств, испытанных в прошлом. Доказательства этому мы в изобилии получили за десятилетия господства тоталитарного советского государственного режима. Ленин возродил, казалось ушедший в прошлое, преступный институт заложничества, этот один из отврати-
С. 257
тельнейших инструментов массового террора. В проекте постановления Совета обороны о мобилизации советских служащих, проекте декрета, написанного не позднее 31 мая 1919 г., Ленин указывал:
«П. На 4 месяца (с 15. VI/по 15/Х) мобилизовать всех служащих в советских учреждениях мужского пола от 18 до 45...
...Г2. Мобилизованных направить в распоряжение военного ведомства...
...ГЗ. Мобилизованные отвечают по круговой поруке друг за друга, и их семьи считаются заложниками в случае перехода на сторону неприятеля или дезертирства или невыполнения данных заданий и т.п.» (54,415).
Этот зловещий, глубоко аморальный метод заложничества был заимствован Троцким. Он писал:
«Серпухов, Реввоенсовет, Аралову.
Еще в бытность Вашу заведующим оперода Наркомвоена мною отдан был Вам приказ установить семейное положение командного состава из бывших офицеров и сообщить каждому под личную расписку, что его измена или предательство повлечет арест его семьи, и что, следовательно, он сам берет на себя таким образом ответственность за судьбу своей семьи. С того времени произошел ряд фактов измен со стороны бывших офицеров, но ни в одном из этих случаев, насколько мне известно, семья предателя не была арестована, так как, по-видимому, регистрация бывших офицеров вовсе не была произведена. Такое небрежное отношение к важнейшей задаче совершенно недопустимо.
Предреввоенсовета Троцкий» (ЦПА, фонд 33987, оп. 2, дело 41, л. 62).
Решением подобной «важнейшей задачи» пытались укрепить Красную Армию. В течение всей гражданской войны Ленин и его ближайшее окружение считали, что, превращая семьи военных специалистов в заложников, они заставляли военспецов тем самым сражаться за Советскую Республику из страха за жизнь своих близких. Понимал ли Ленин безнравственность этих методов? Ясно одно: в делах, касавшихся классовой борьбы, революции, он считал моральным все, что способствовало ее спасению. При этом заложниками были не только члены семей бывших офицеров, но и они сами. Немало их было расстреляно, когда кто-либо из их коллег переходил на сторону белых.
Получил с легкой руки Ленина распространение не только институт заложничества, но и институт «премии». Так, по примеру Ленина тем же Троцким был издан зверский приказ:
«Предлагаю объявить премии за каждого доставленного живым или мертвым казака из мамонтовских банд. В качестве премии можно выдавать кожаное обмундирование, сапоги, часы, предметы продо-
С. 258
вольствия (несколько пудов) и проч. Кроме того, все, что найдено будет при казаке, лошадь и седло, поступает в собственность поимщика» (ЦГСА, фонд 33987, оп. 1, дело 229, л. 213). Такова была большевистская «классовая» мораль. Вполне естественно, что политика террора Советской власти против казачества вела к тому, что значительная часть казачества поддержала Деникина. Ведь были прямые указания Центра «о полном, быстром, решительном уничтожении казачества как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества» (РЦХИДНИ, фонд 17, оп. 65, дело 34, л. 163–165). Так начиналось расказачивание, ответом на что были массовые восстания казаков. Институт заложничества был заимствован у Ленина, и Сталиным, превращавшим в заложников жен своих ближайших соратников.
Террор был подлинным детищем большевиков сразу же после октябрьского переворота. Так, 1918 год начался разгоном Учредительного собрания, которое было избрано всеобщим голосованием и имело почти четвертую часть представителей от большевиков. В то же время большинство депутатов состояло в основном из социалистов-революционеров. Это было время кровавой ожесточенной гражданской войны. Господствовал массовый террор. Печать, оппозиционная большевикам, уничтожалась. Исчезла свобода слова и собраний. Одна волна бесконечных арестов и расстрелрв сменяла другую, и легальная борьба оппозиции с большевиками становилась невозможной.
Ленин был детищем российского самодержавия и уничтожил его, но он был еще продуктом революционно-якобинского менталитета и предал его. Организованный им государственный террор ничего общего не имел с террором английской революции XVII в., французской – XVIII в. и с насильственными методами царизма. Ленинский террор, который был направлен против тех, кто считался врагами революции по классовому происхождению или по социальному положению, т.е. против буржуазии, помещиков и мелкобуржуазного крестьянства, имел прочную основу в теории большевизма. Новый, особый вклад Ленина заключался в применении террора к бывшим соратникам, к социалистам – противникам большевиков, колеблющимся крестьянам и рабочим, не хотевшим безоговорочно принять большевистское руководство, против, как иногда писал Ленин, «полупролетариата».
Набор мер наказания у Ленина чрезвычайно широк. В проекте декрета о проведении в жизнь национализации банков и необходимых в связи с этим мерах, написанном в декабре, не ранее 14 (27), 1917 г., Ленин указывал: «Для надзора за действительным проведением в жизнь настоящего узаконения будут введены правила обмена ныне действующих денежных знаков на иные, и виновные в обмане государства и народа подвергнутся конфискации всего имущества.
С. 259
«...Той же каре, а равно заключению в тюрьме или отправке на фронт и на принудительные работы подвергаются все ослушники настоящего закона, саботажники и бастующие чиновники, а равно спекулянты. Местные Советы и учреждения, при них состоящие, экстренно обязуются выработать наиболее революционные меры борьбы против этих подлинных врагов народа» (35,176).
Одна из ведущих идей и мер архипелага ГУЛАГ – принудительные работы, была таким образом выдвинута в первый же послеоктябрьский период.
Ленин к тому же не считался с принятыми Советской властью законами. Законность для него не существовала. В июле 1918г. Ленин, имея в виду Декрет об отмене смертной казни, говорил: «Плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона». Расстреливать на месте преступления, расстреливать одного из десяти виновных в тунеядстве (36, 504, 195; 35, 204).
Уже в первые месяцы после октябрьского переворота Ленин требовал признания «безусловно необходимыми и неотложными самых беспощадных мер борьбы с хаосом, беспорядком и бездельем, самых решительных и драконовских мер поднятия дисциплины и самодисциплины рабочих и крестьян» (36, 217).
Как видно, требование беспощадных, решительных и драконовских мер поднятия дисциплины и самодисциплины обращено к рабочим и крестьянам. Таким образом, создаваемый репрессивный аппарат был направлен против большинства. Создавалась чудовищная машина принуждения: ВЧК, Красная Армия в начале 1918 г., еще ранее армии – милиция; суд с 24 ноября 1917 г. и большевистские тюрьмы. А вскоре началось создание концентрационных лагерей.

Борьба с мыслью и верой
Вождь большевистского переворота считал естественным и обычным насильственное проявление «пролетарской» диктатуры. Для него расстрел был простейшим и необходимым средством решения задач классовой борьбы. Его жестокость не знала предела. Это отмечали не только его противники, но и друзья. Горький написал о Ленине 10 (23) ноября 1917 г.: «...человек талантливый, он обладает всеми свойствами «вождя», а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс» (Горький М. Несвоевременные мысли. М.; СП: Интерконтакт, 1990. С. 84). Особенно Ленин жесток по отношению к белогвардейцам. В телеграмме в Вологду в губисполком 9 августа 1918 г. Ленин писал:
С. 260
«Необходимо оставаться в Вологде и напрячь все силы для немедленной беспощадной расправы с белогвардейцами, явно готовящими измену в Вологде, и для подготовки защиты» (50,143).
Жестокость и беспредельное насилие, по Ленину, есть непреложный закон революции. Опубликовано много свидетельств безбрежного террора со стороны большевиков. Вот один из таких примеров, приведенных в «Архиве русской революции». Бывший офицер В.Ю. Арбатов вспоминал : «Руководитель Чека города Екатеринославля Валявка по ночам выпускал по десять–пятнадцать арестованных в небольшой, огороженный высоким забором двор. Сам Валявка с двумя–тремя товарищами выходил на середину двора и открывал огонь по совершенно беззащитным людям. Крики их разносились в тихие майские ночи по всему городу» (Архив русской революции. Т. XII. Берлин, 1923. С. 89–93).
В ответ на покушение на Ленина в Москве и в других городах развернулся массовый красный террор. Сотни людей были расстреляны. Порой это делалось публично. «Днем в Петровском парке, – вспоминал бывший работник революционного трибунала С. Кобяков, – в присутствии публики расстреляли бывшего министра юстиции Щегловитого, бывшего министра внутренних дел Хвостова, бывшего директора департамента полиции Белецкого (он побежал, но его догнали и пристрелили), бывшего министра Протопопова, протоиерея Восторгова и еще десятки людей...» (Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 273). Так в крови террора рождалась тоталитарная система большевизма. Конечно, Ленин мог быть непричастным к конкретным расстрелам. Но он несет за них ответственность как их подстрекатель, как зачинатель и организатор государственного терроризма и основатель всего советского тоталитарного режима. Так мифы классовой борьбы, классовой ненависти и диктатуры «пролетариата» превращались в действительность, в метод функционирования Советского государства.
Уже отмечалось, что «полное» пятое, пятидесятипятитомное собрание сочинений Ленина, с его ленинскими документами о насилии, расстрелах, терроре, заложниках, концентрационных лагерях, принудительных работах и т.д. и т.п. – достаточное свидетельство организаторской роли Ленина в режиме массового террора. И все же новые ленинские документы, хранившиеся до 1992 г. в секретном фонде ЦПА ИМЭЛа, поражают своим цинизмом. Некоторые из них, об Эстонии, о сожжении Баку и уничтожении Казани, уже приводились. Но следует обратиться еще к нескольким документам Ленина, прочтение которых не оставляет сомнений в том, кто был в послеоктябрьской России конкретным организатором государственного террора. Речь идет о строго секретном письме Ленина Молотову для членов Политбюро о событиях в Шуе в марте 1922 г. Но сначала о телеграмме Молотову от 12 марта 1922 г.
С. 261
«Тов. Молотову.
Немедленно пошлите от имени Цека шифрованную телеграмму всем губкомам о том, чтобы делегаты на партийный съезд привезли с собой возможно более подробные данные и материалы об имеющихся в церквах и монастырях ценностях и о ходе работ по изъятию их.
Ленин» (54, 206).
Речь идет об изъятии церковных ценностей (золота, серебра, драгоценных камней) в целях помощи голодающим. Предложение об изъятии церковных ценностей, накопленных трудом многих поколений рабочих и крестьян и являвшихся фактически народным достоянием, возникло по официальной версии среди трудящихся. Президиум ВЦИК в феврале 1922 г. постановил: приступить немедленно к изъятию ценностей из храмов всех вероисповеданий и обратить их на покупку продовольствия для голодающих. ВЦИК поручил Наркомюсту срочно разработать инструкцию по проведению в жизнь этого постановления.
Ленин в письме Молотову утверждал: «Если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый кратчайший срок» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 1, дело 22947, л. 5). Но содержание письма таково, что оно требует максимально полного его воспроизведения.
Вот это письмо:
«Товарищу Молотову. Для членов Политбюро.
О событиях в Шуе. Строго секретно.
Просьба ни в каком случае копий
не снимать, а каждому члену
Политбюро (тов. Калинину тоже)
делать свои заметки на самом
документе.
Ленин
По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении...
Я думаю, что здесь наш противник делает громадную стратегическую ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить непри-
С. 262
ятеля наголову обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Так как я сомневаюсь, чтобы мне удалось присутствовать на заседании Политбюро 20 марта (1922 г. – Э.Р.), то потому изложу свои соображения письменно... Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаться перед подавлением какого угодно сопротивления.
...Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей. Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности немыслимо» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 1, дело 22947, л. 1–2). Следовательно, изъятие церковных ценностей имело своей целью не помощь голодающим, а создание специальных фондов для осуществления политики большевистской партии и Советского государства. Меньше всего беспокоили Ленина и его окружение мысли о голодающих. Ведь в то время, когда «в голодных местностях едят людей», российская коммунистическая партия большевиков и Советское государство финансировали различные коммунистические партии и иные организации, а также движения в целях разжигания пожара мировой революции, тратя на это многие миллионы золотых рублей.
Далее Ленин продолжал в письме Молотову:
«...Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным ббразом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 1, дело 22947, л. 2). Когб имел в виду Ленин, не ясно. Скорее всего Макиавелли, поскольку макиавеллистский характер его суждений очевиден. Ясно одно, что он предлагал применение жестокостей не к кучке «эксплуататоров», а именно к народным массам.
«Поэтому, – продолжал Ленин, – я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий» (РЦХИДНИ, там же, л. 3). Обычной жестокости Ленину кажется недостаточно, и он предлагает подавить сопротивление духовенства с такой страшной жестокостью, чтобы оно не забыло «этого в течение нескольких десятилетий».
С. 263
«В Шую, – продолжал свое письмо Молотову Ленин, – послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК или других представителей Центральной власти (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше, чем несколько десятков, представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей (только по подозрению, не более. – Э.Р.). Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и лично сделать доклад на полном собрании Политбюро или перед двумя уполномоченными на это членами Политбюро. На основании этого доклада Политбюро даст детальную директиву судебным властям (Политбюро дает директиву судебным властям – это возможно только при условии, что большевистская партия полностью подчинила себе всю судебную систему. – Э.Р.), тоже устную (чтобы не оставить никаких следов о своей террористической деятельности в связи с событиями в Шуе, чтобы спрятать концы в воду. – Э.Р.), чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных w опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других церковных центров» (РЦХИД-НИ, фонд 2, оп. 1. дело 22947, л. 3). Ленин дает недвусмысленное указание ориентировать судебные органы на расстрел очень большого количества самых влиятельных и потому, по его мнению, самых опасных священнослужителей не только г. Шуи, но и других городов, как например, Москвы.
Далее в письме говорится: «...На съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтрибунала. На этом совещании провести секретное решение (опять секретное. – Э.Р.) съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с самой беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь, и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать.
19/Ш-22 Ленин» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 1, дело 22947, л. 4).
С. 264
Письмо заканчивалось так: «Прошу тов. Молотова постараться разослать это письмо членам Политбюро вкруговую сегодня же вечером (не снимая копий) и просить их вернуть секретарю тотчас по прочтении с краткой заметкой относительно того, согласен ли с основою каждый член Политбюро, или письмо возбуждает какие-либо разногласия.
Ленин» (там же).
Этот страшный документ не нуждается в комментировании. В нем заложена террористическая деятельность большевиков, организованная секретно, тайно В.И. Лениным. А сколько подобных указаний отдавалось устно, чтобы не оставить никаких следов?! Трагический смысл октябрьского переворота ясно вырисовывается в этом документе: не только духовенство, но и буржуазия, мещанство, все слои общества не смели бы думать о сопротивлении большевистскому террору.
По чудовищному указанию Ленина было расстреляно «как можно больше» представителей духовенства. А тех, кто избежал этой участи, сгноили в концентрационных лагерях. «Партии» интеллигентов, по крайней мере вначале, в этом смысле несколько повезло: значительная часть ее выдающихся деятелей осенью 1922 г. была вывезена за рубеж и избежала физического уничтожения.
В докладе о деятельности Совета Народных Комиссаров 11 (24) января 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Ленин признавал, что гражданскую войну начали большевики, поставившие задачу уничтожить своего классового врага – буржуазию. Ленин говорил: «Классовая борьба не случайно пришла к своей последней форме, когда класс эксплуатируемых берет в свои руки все средства власти, чтобы окончательно уничтожить своего классового врага – буржуазию, смести с лица русской земли не только чиновников, но и помещиков, как смели их в некоторых губерниях русские крестьяне» (35,266–267).
Ленин здесь же сетовал на то, что большевики не дошли до настоящего террора, очевидно намекая на его ужесточение в будущем, «Вот почему, товарищи, – продолжал Ленин, – на все упреки и обвинения нас в терроре, диктатуре, гражданской войне, хотя мы далеко еще не дошли до настоящего террора, потому что мы сильнее их – у нас есть Советы, нам достаточно будет национализации банков и конфискации имущества, чтобы привести их к повиновению, – на все обвинения в гражданской войне мы говорим: да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло. Первое правительство в мире, которое может о гражданской войне говорить открыто, – есть правительство рабочих, крестьянских и солдатских масс. Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров» (35, 268). Но в других
С. 265
местах Ленин открещивался от того, что гражданскую войну развязали большевики.
По сути дела Ленин повторил то, о чем уже писал в «Государстве и революции», что задача большевистской партии состоит в уничтожении, истреблении буржуазии. Ленин при этом исходил из того, что без революционного насилия невозможно добиться победы над буржуазией, врагом рабочих и крестьян. Но, говорил Ленин в речи на IV конференции губернских чрезвычайных комиссий 6 февраля 1920 г., «с другой стороны, революционное насилие не может не проявляться и по отношению к шатким, невыдержанным элементам самой трудящейся массы» (40, 117). Иными словами, меч «революционного насилия» должен обрушиваться на рабочих и крестьян, составляющих абсолютное большинство трудящихся.
О круговой поруке и заложничестве, как организованных Лениным мерах насилия, уже говорилось. Добавим еще несколько ленинских высказываний по этому вопросу. В телеграмме В.Н. Карлову 29 августа 1918 г. Ленин указывал:» Составьте поволостные списки богатейших крестьян, отвечающих жизнью за правильный ход работы по снабжению голодных столиц» (50, 175). В другой телеграмме – В.А. Радус-Зенковичу 8 июля 1919 г. – Ленин писал: «Необходимо особыми отрядами объехать и обработать каждую волость, прифронтовые полосы, организуя бедноту, устраняя кулаков, беря из них заложников» (51, 7).
По поводу заложников ныне важно привести ставшее недавно известным письмо Петра Кропоткина Ленину, хранящееся в секретном ленинском фонде. Кропоткин писал Ленину по поводу террора против эсеров, белогвардейцев и офицеров 21 декабря 1921 г. В связи с тем, что большевики взяли группу эсеров в качестве заложников, объявив, что «они беспощадно истребят» их, если на вождей Советов будут совершаться покушения, Кропоткин писал: «...Неужели среди Вас не нашлось никого, чтобы напомнить своим товарищам и убедить их, что такие меры представляют возврат к худшим временам средневековья и религиозных войн и что они недостойны людей, взявшихся созидать будущее общество...» Прочтя письмо Кропоткина, Ленин начертал резолюцию: «В архив. Ленин» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, дело 478).
Ленин считал не только допустимым, но и необходимым превентивные аресты безмотивного характера против вождей небольшевистских партий. Так, в декрете об аресте вождей гражданской войны против революции, написанном 28 ноября 1917 г., Ленин заявлял: «Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов» (35, 128). В новых исторических условиях Ленин возродил идею Древнего Рима о «врагах народа», под которые подпадал любой.
С. 266
В телеграмме Сталину, написанной 7 июля 1918 г., Ленин давал твердое указание: «Итак, будьте беспощадны против левых эсеров и извещайте чаще» (50,114). В тезисах ЦК РКП(б) в связи с положением Восточного фронта, написанных 11 апреля 1919 г., Ленин обличал: «...По отношению к меньшевикам и эсерам линия партии, при теперешнем положении такова: в тюрьму тех, кто помогает Колчаку сознательно или бессознательно. Мы не потерпим в своей республике трудящихся людей, не помогающих нам делом в борьбе с Колчаком» (38, 273–274). Он предлагает сажать в тюрьму лиц, которые бессознательно помогают Колчаку, а также тех, кто не помогает большевикам делом в борьбе с Колчаком. Мы опять встречаемся с реализацией большевистской партией принципа: «Кто не. с нами – тот против нас».
Усиление репрессий до отношению к инакомыслящим, к тем, кто не помогает активно большевикам, стало обычной ленинской нормой. Тем более это касалось тех, кто агитировал против большевиков. Обращаясь к Троцкому в январе 1922 г., Ленин писал: «Т. Троцкий! Я не сомневаюсь, что меньшевики усиливают теперь и будут усиливать свою самую злостную агитацию. Думаю поэтому, что необходимо усиление надзора и репрессий против них» (54,130).
Даже не виновных ни в чем» принадлежавших к классу буржуазии, по Ленину, надлежит судить. В записке в Комиссариат юстиции 15 апреля 1918 г. Ленин писал: «Прошу членов коллегии юстиции (желательно всех) посетить меня (о дне и часе сговоримся) для беседы о том
1) что именно сделано для издания Собрания Узаконений и Распоряжений...,
3) для получения суда более скорого и более беспощадного к буржуазии и к казнокрадам...» (50,58–59).
Что же касается белогвардейцев, то и их требовал Ленин искоренять. В телеграмме В.В. Кураеву, В.А. Радус-Зеньковичу, К.И. Плаксину 2 июля 1919 г. Ленин писал: «Все внимание чистке гарнизона и укреплению тыла. Беспощадно искорените белогвардейщину в городе и деревне» (51,4–5). Кажется, Ленин вообще не может обходиться без слова «беспощадно».
Особое беспокойство Ленина вызывали выступления крестьян против политики большевиков в вопросах земли и заготовок хлеба. Движения крестьянских масс, зачастую перераставшие в настоящие восстания, Ленин склонен был представить, вопреки действительности, как волнения и даже восстания кулачества.
Его внимание было направлено на восстание крестьян в пяти волостях Пензенской губернии. 10 августа 1918 г. Ленин телеграфировал В.В. Кураеву в Пензенский губисполком:
«Необходимо с величайшей энергией, быстротой и беспощадностью подавить восстание кулаков, взяв часть войска из Пензы, конфискуя все имущество восставших кулаков и весь их хлеб» (50,144). А что
С. 267
оставалось семьям восставших «кулаков»? Не ясно ли, что ленинская политика подавления крестьянских восстаний провоцировала их длительность и ожесточенность. Спустя два дня после телеграммы В.В. Кураеву Ленин посылает телеграмму Е.Б. Бош (12 августа 1918 г.) следующего содержания:
«Крайне удивлен отсутствием сообщений о ходе и исходе подавления кулацкого восстания пяти волостей. Не хочу думать, чтобы Вы проявили промедление или слабость при подавлении и при образцовой конфискации всего имущества и особенно хлеба у восставших кулаков» (50,148). В телеграмме А.Е. Минкину 12 августа 1918 г. Ленин писал: «Использовать подавление кулаков для повсеместного беспощадного подавления спекулянтов хлебом, для конфискации у крупных богатеев хлеба» (50,148). А через несколько дней, 19 августа 1918г., другая телеграмма тому же Минфину: «Передайте всем членам исполкома и всем коммунистам, что их долг беспощадно подавлять кулаков и конфисковывать весь хлеб повстанцев. Я возмущен Вашей бездеятельностью и слабостью» (50,156).
Представляет значительный интерес, скрываемый до сих пор в ленинских бункерах бывшего партархива ИМЭЛ ЦК КПСС (РЦХИД-НИ), документ о том, что именно Ленин с присущей ему жестокостью дирижировал подавлением восстания пензенских крестьян, управлял государственным террором.
11 августа 1918 г. Ленин писал:
«Т-щам Кураеву, Бош, Минкину и другим пензенским коммунистам.
«Т-щи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь везде «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать.
1. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.
2. Опубликовать их имена.
3. Отнять у них весь хлеб.
4. Назначить заложников – согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал.
Телеграфируйте получение и исполнение.
Ваш Ленин.
Найдите людей потверже» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 1, дело 6898).
Можно было бы не интерпретировать этот сам за себя говорящий документ. Но следует отметить, что ленинские требования повешения «кулаков, богатеев, кровопийц» направлены на устрашение
С. 268
именно народа. Об этом ясно говорится в страшной фразе: «Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал». И народ, именно народ, все это очень долго видел, хорошо знал и трепетал. Так вырастали «законопослушные» тоталитарному режиму Советов люди-роботы, а точнее, манкурты, одобрявшие все, что требовало от них государство, «руководимое и направляемое» большевистской партией.
Ленин протестовал против «мягкости», проявленной при подавлении крестьянских восстаний. Так, в телеграмме А.Е. Минкину 14 августа 1918 г. Ленин писал: «Получил на Вас две жалобы. Первая, что Вы обнаруживаете мягкость при подавлении кулаков. Если это верно, то Вы совершаете величайшее преступление против революции» (50, 149). И, наоборот, он поощрял жестокие меры подавления крестьянских восстаний. В телеграмме Ливенскому исполкому 20 августа 1918 г. он писал: «Приветствую энергичное подавление кулаков и белогвардейцев в уезде. Необходимо ковать железо, пока горячо, и, не упуская ни минуты, организовать бедноту в уезде, конфисковать весь хлеб и все имущество у восставших кулаков, повесить зачинщиков из кулаков... арестовать заложников из богачей и держать их, пока не будут собраны и ссыпаны в их волости все излишки хлеба» (50, 160).
Когда закончилась гражданская война, исчез еще один ленинский миф о полной поддержке крестьянами Советской власти. Война гражданская маскировала истинное отношение крестьян к Советам. С окончанием гражданской войны началась война крестьянская. По существу, весь центр России пылал в кольце крестьянских,восстаний от Антонова до Махно. Так отвечало крестьянство на большевистские изъятия хлеба, конфискацию имущества и т.п. Между тем, вопреки истине, Ленин на IV конгрессе Коммунистического Интернационала в докладе «Пять лет российской революции и перспективы мировой революции» (13 ноября 1922 г.) утверждал, что «крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 г., так сказать, представляли общее явление в России, почти совершенно исчезли» (45, 285).
Ленин изображал дело таким образом, будто выступления крестьян инициированы кулаками, что по сути дела – это не что иное, как кулацкие восстания. На заседании Петроградского совета 12 марта 1919 г. Ленин говорил:
«Против же кулаков, как отъявленных наших врагов, у нас только одно оружие – это насилие...
...Кулак – непримиримый наш враг. И тут не на что надеяться, кроме как на подавление его. Другое дело – средний крестьянин, это не наш враг. Чтобы в России были крестьянские восстания, которые охватывали бы значительное число крестьян, а не кулаков, это неверно. К кулакам присоединяется отдельное село, волость, но крестьян-
С. 269
ских восстаний, которые охватывали бы всех крестьян в России, при Советской власти не было. Были кулацкие восстания...» (38, 7,9). 
Это заявление Ленина противоречило истине. Достаточно привести в качестве примера движение крестьян под руководством Махно и др.
И еще раз, в связи с новыми ленинскими архивными документами, возвращаемся к вопросу об отношении Ленина к интеллигенции.
Ленин писал 24-27 декабря 1917 г. (6-9 января 1918 г.): «Никакой пощады этим врагам народа, врагам социализма, врагам трудящихся. Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям, буржуазным интеллигентам...» (35, 200). В той же статье «Как организовать соревнование» Ленин величает интеллигентов лакеями вче-рашних капиталистов – рабовладельцев. Он писал: «Рабочие и крестьяне нисколько не заражены сентиментальными иллюзиями господ и интеллигентиков, всей этой новожизненской и прочей слякоти...
Задача организационная сплетается в одно неразрывное целое с задачей беспощадного военного подавления вчерашних рабовладельцев (капиталистов) и своры их лакеев – господ буржуазных интеллигентов...
Но дело эксплуататоров и их интеллигентской челяди – безнадежное дело» (35,197). Какая-то патологическая ненависть пронизывает суждения вождя большевизма об интеллигенции. И это не единственные высказывания Ленина об «идеалистической» партии. Так было до октябрьского переворота, и так было до конца дней Ленина. В речи на II Всероссийском съезде Советов народного хозяйства 25 декабря 1918 г. Ленин говорил: «...Всякую попытку заменить дело рассуждениями, представляющими воплощение близорукости и самого грубого тупоумия, интеллигентского самомнения, мы будем преследовать путем беспощадных репрессий по военному положению» (37,399).
Воистину Ленин долгое время не знал, как ему поступить с интеллигенцией, мозгом нации (а не дерьмом, как он считал), пока его не осенила мысль выслать цвет российской интеллигенции за пределы России. Как свидетельствуют новые архивные (ныне рассекреченные) ленинские документы, вождь большевиков был организатором этой террористической меры, и, скорее всего, был причастен к составлению списков изгнанников.
17 июля 1922 г. им было написано письмо в государственное политическое управление по вопросу о высылке из России меньшевиков, эсеров, кадетов и т.п.
«17 июля 1922 г.
К вопросу о высылке из России меньшевиков, н-с-ов, кадетов и т.п. Я бы хотел задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция, начатая до моего отпуска, не закончена и сейчас.
С. 270
Решительно «искоренить» всех энесов? Пешехонова, Мякотина, Горнфельда, Петрищева и др. По-моему, всех выслать. Вреднее всего эсеры, ибо ловчее.
То же А.Н. Потресов (бывший соратник Ленина. – Э.Р.), Изгоев и все сотрудники «Экономиста» (Озеров и мн. другие).
Ме-ки Розанов (враг хитрый), Видгорчук (Мигула) и некто в этом роде. Любовь Николаевна Радченко и ее молодая дочь (по наслышке злейшие враги большевизма). Н.А. Рожнов (его надо выслать...). С.Л. Франк (автор методологии). Комиссия над надзором Манцева, Мессинга и др. должна представить список, и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно (тоже любимое слово Ленина. – Э.Р.). Очистим Россию надолго.
Насчет Лежнева (бывший «День» очень подумать не выслать ли?..
Озеров... и все сотрудники «Экономиста» враги самые беспощадные. Всех их вон из России.
Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа.
Всех авторов «Дома литераторов», «Питерской мысли», Харьков обшарить, мы его не знаем. Это для нас заграница. Чистить надо быстро, не позже конца процесса эсеров.
Обратите внимание на литераторов в Питере. (Адреса «Новая Русская книга», № 4,1922, с. 37 и на список частных издательств).
С к. прив. Ленин» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, дело 1338).
Итак, весной 1922 г. Ленин задумал жестокую акцию против интеллигенции – выслать за границу всех представителей свободомыслящей интеллигенции: литераторов, писателей, философов, экономистов, которых он оценил в письме Горькому «как интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно».
В письме Дзержинскому, опубликованном в «полном» собрании сочинений, 19 мая 1922 г. Ленин представляется челрвеком осторожным и предусмотрительным. Он говорит здесь о необходимости обсудить все меры подготовки к высылке, собрать сведения о политическом стаже и литературной деятельности писателей и профессоров. А вот только что приведенное письмо Ленина прячется в секретном фонде. Здесь Ленин предстает в его откровенной жестокости, беспощадным и безжалостным, желающим «очистить» Россию от всего мыслящего, думающего. И очистили Россию, как предлагал Ленин.
17 сентября 1922 г. за несколько дней до осуществления акции против прогрессивной интеллигенции Ленин возвращается к этому вопросу.
С. 271
«17/IX. т. Уншлихту. Будьте любезны распорядиться вернуть мне все преподанные бумаги с пометками, кто выслан, кто сидит (и почему), избавлен от высылки. Совсем краткие пометки на этой же бумаге.
Ваш Ленин» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, дело 1245).
В ответ Ленину были направлены его бумаги в сопровождении следующего документа:
«РСФСР Тов. Ленину
Начальник Секретно-Оперативного Управления ГПУ
№ 295. Согласно Вашего распоряжения посылаю обратно присланные Вами списки с соответствующими пометками на них и фамилии лиц (выделенных отдельно) как оставленных по тем или иным причинам в Москве и Питере.
С ком. приветом Г. Ягода PS. Первая партия уезжает из Москвы 22/IX (пятница).
Архив т. Ленина, дело № 6 по порядку № 6589» (там же).
И приложены списки высылаемых, работавших в 1-м Московском университете, в Археологическом институте, деятелей по делу издательства «Берег», агрономов и кооператоров, врачей, инженеров, литераторов, профессоров, антисоветской интеллигенции Петрограда, членов Объединенного Совета профессоров Петрограда, питерских литераторов. Списки подписаны Л. Каменевым, Д. Курским, И. Уншлих-том. И среди высылаемых имена людей, составлявших не только гордость российского народа, но гордость мировой культуры: Н.А. Ильин, С.Е. Трубецкой, С.Л. Франк, А. Кизеветтер, Н.А. Бердяев, П.А. Сорокин, С.Н. Булгаков и др.
Так организовывался Лениным государственный террор против крестьян, рабочих, интеллигенции, буржуазии, купцов, против различных группировок и партий социалистической направленности, против абсолютного большинства населения России. Это было жесточайшим насилием во имя коммунистической утопии, созданных марксизмом и развитых большевиками мифов, обещавших в недалеком будущем царство свободы и изобилия. А пока, во имя этого эфемерного царства, создавалась вождем большевизма отвратительная коммунистическая тоталитарная система, аналогов которой не было в мировой истории и продолжением которой (может быть, в какой-то степени ее развитием) был фашистский тоталитарный режим.
Как отмечалось, на III съезде РКСМ Ленин обещал пришествие в ближайшем будущем коммунизма со всеми его экономическими и ду-
С. 272
ховными преимуществами. Это обещание он повторял неоднократно. Так, 1 мая 1919 г. Ленин («Три речи на Красной площади») говорил: «Большинство присутствующих, не переступивших 30–35-летнего возраста, увидят расцвет коммунизма, от которого пока мы еще далеки» (38, 325). Никто из них не увидел не только расцвета коммунизма, но так и не понял, что это такое. Все они сгорели в пожаре гражданской войны, второй мировой войны, в тюрьмах, лагерях ГУЛАГа. Потребовалось менее семидесяти лет, чтобы коммунистическая идея большевизма, выпестованная В.И. Лениным, доказала свою нежизненность и потерпела полное фиаско.
В этой работе мы старались в меру наших сил и возможностей стоять на исторической позиции, отстаивая историческую точку зрения. Но историзм – это не только оправдание или обвинение – это прежде всего принцип уяснения и понимания того времени, которое осталось позади нас, той ситуации, которая диктовала соответствующее поведение и решение тех личностей, которые, возвысизшись над массами, подчинили их своему гипнотическому влиянию, используя для этого государственный террор, порождающий ужас и просто столбняк у народа.
Ленин отрицал религию и организовал террор против всякой религиозности и священнослужителей. Но он брал из Нового завета, из Евангелий положение «не работающий, да не кушай» и говорил, что это социалистическая идея. А где «не убий», «не воруй», «не грабь» и т.п.? Зато он обольщал народные массы несбыточными утопическими мечтаниями. Последователи и преемники Ленина – Сталин, Хрущев, Брежнев и др. не стеснялись сулить советским людям различные «коммунистические» блага в ближайшем будущем. Даже тогда, когда бывший Советский Союз стоял перед экономическим, духовным и политическим крахом.
Ленин обещал в самом недалеком будущем преодолеть имущественное неравенство. Но его мы видели в течение всех лет после октябрьского переворота во все больших масштабах. Да, были реквизиции и национализации. Но в пользу кого и кем? Агентами власти и ее подручными в пользу самих себя. Каждый зрячий в Сойзе и его республиках прекрасно видел, как живут в Москве и в самой отдаленной от нее периферии власть имущие, их дома – дворцы, квартиры, одежду, автомобили, персональные дачи и даже такие средства передвижения, как персональные самолеты, железнодорожные вагоны, поезда и т.п. Контраст роскоши и нищеты в бывшем Советском Союзе куда больше, чем в любом «капиталистическом» государстве.
А террор? История не знала ничего подобного террору, развязанному большевиками при организующей роли Ленина. Ленин, который неоднократно говорил о сломе старой государственной машины (в первую очередь, ее репрессивных органов) спокойно взирал на то, что часть чекистов составляли бывшие агенты жандармского корпуса.
С. 273
Именно благодаря государственному террору Ленин и большевистские партийные бонзы не только не уничтожили эксплуатацию, но и усилили ее во много раз. Они безжалостно заставляли загнанное в угол население работать на себя и на свои прихоти. Людей мучили и хлестали хуже, чем плохой извозчик хлещет свою лошадь, заставляя работать по 12–14 часов, как в мирное время, так и во время войны, посредством непрерывных субботников и т.п. Вместо ликвидации эксплуатации октябрьский переворот создал небывалое угнетение, настоящее государственное рабство, прикрепив рабочих к фабрикам и заводам, крестьян – к колхозам и совхозам, служащих – к их учреждениям. И к тому же дополнительная работа «по управлению», поголовному управлению делами государства, занятия по марксистско-ленинскому учению!
Большевики, отрицая религию и сакральные ритуалы, превратили центр Москвы – Красную площадь в место захоронения организатора государственного терроризма и тоталитарного режима. А кремлевская стена и место рядом с ленинским Мавзолеем стали пантеоном для политических и просто уголовных преступников и убийц, повинных в гибели сотен тысяч и миллионов. Большевики продолжали обращать в свою антихристовую веру население бывшего Союза и заставляли поклоняться мощам Ленина, его соратников и последователей население великой державы.
В свое время Вольтер заявил, что он отказывается от признания «мировой гармонии» и лейбницианского оптимизма. Развенчанию этой теории он посвятил повесть «Кандид, или Оптимизм». «Что такое оптимизм?» – «Увы, – сказал Кандид, – это страсть утверждать, что все хорошо, когда все плохо». Сродни этому и большевистский оптимизм. Ленин обещал своим последователям земной рай, который оказался настоящим адом.

Монополия государственной идеологии
Труды Ленина, в том числе о государстве, не были теорией в собственном смысле слова и даже не носили частного теоретического характера, хотя бы уже по уровню их идейного содержания. Но не только это. Выставляя их читающей публике, Ленин самой своей грубостью и нетерпимостью исключал даже возможность их развития единственно теоретическим методом – методом научной дискуссии. Наоборот, по мере укрепления его личной власти, речь шла уже не о полемике, а о слепом следовании ленинским догматам под угрозой кровавой физической расправы с любым вольномыслием. Это к тому, что вне контекста огосударствления ленинской идеологии самим ее автором ее рас-
С. 274
пространенность просто не может быть понята. Таким образом, как это и не покажется необычным для теоретического анализа, но в данном случае он окажется не полным без ссылки на систему подавления, при помощи которой насаждалась ленинская идеология.
Мы уже писали о том, что в предоктябрьский период В.И. Ленин заложил основы своей борьбы с инакомыслящими и предпринял попытки представить идеологию большевизма в качестве единственной «истинной» доктрины. Уже тогда он создавал предпосылки для утверждения идеократии, монополии единой идеологии в государственном масштабе. Его мысли о монополии государства в политической, экономической и духовной жизни, о неограниченной монополии большевистской идеологии открывали возможности для создания духовного тоталитаризма, государственной идеологии, находящей свое отражение в государственном терроризме.
Превращение большевистской партии после октябрьского переворота в партию правящую открывало возможность усилить борьбу с инакомыслием, возвести ее на государственный уровень. Это и было всемерно использовано Лениным, постепенно превращающим, по мере усиления Советского государства, большевистскую идеологию в государственную религию, за оппозицию к которой налагались всевозможные кары. 1
В предоктябрьский период, когда большевизм был лишь одним из направлений в социалистической теории и социалистическом движении, Ленин достаточно резко, порой возмутительно грубо, высказывался о Каутском и многих других, с кем он разошелся по идейным соображениям. Он проявил удивительную нетерпимость ко многим экономистам и философам из противоположного лагеря. При этом Ленин не стеснялся в выражениях.
В какой-то мере можно понять почти патологическую неприязнь Ленина к Каутскому, которого Ленин считал своим личным врагом, и этим объяснить его резкие выпады против одного из ближайших последователей Маркса и Энгельса. Может быть, бранчливость Ленина в адрес его оппонентов объясняется, как это полагают некоторые исследователи, сложным ленинским характером, его нетерпимостью к своим противникам, любому, кто осмеливался ему возражать? Видимо, в этих суждениях есть какой-то резон. И все-таки ленинская резкость объясняется, главным образом, не характерологическими чертами Ленина, а его общим отношением к инакомыслию, к противоположным взглядам, а может, даже усердно подавляемым в себе комплексом неполноценности, осознанием собственной идейной ущербности.
Известно общее отношение Ленина к Л.Н. Толстому, которого он считал зеркалом русской революции. Но Ленин ни в коем случае не приемлет идей ненасилия, которые развивал Толстой. Это была его, так сказать, официальная позиция. А вот, что пишет Ленин в письме
С. 275
Горькому 3 января 1911г., высказываясь о Толстом и основателе социал-демократии в России Плеханове: «Насчет Толстого вполне разделяю Ваше мнение, что лицемеры и жулики из него святого будут делать. Плеханов тоже взбесился враньем и холопством перед Толстым» (48,11). И это написано о Плеханове, в известной мере учителе Ленина. И грубые слова о вранье и холопстве перед ушедшим только что из жизни великим русским писателем.
Конечно, превращение вождя большевистской партии в создателя и руководителя государства было благоприятным для трансформации ленинской идеологии в неограниченную монополию государственной идеологии, как одной из важнейших предпосылок, да и характерных черт тоталитаризма. И Ленин немедленно воспользовался открывшимися новыми благоприятными для него возможностями.
Однако прежде чем перейти к вопросу об оценке ленинской нетерпимости к инакомыслящим после октябрьского переворота (и тому, что за этим последовало), следует еще раз посмотреть аналогичное отношение Ленина к соратникам по партии и к руководящим деятелям других партий социалистического толка в предоктябрьский период. Для этого вновь перелистаем несколько томов собрания сочинений Ленина. Всего несколько томов, чтобы не очень утомить читателя.
В другом письме Горькому в феврале 1912 г. Ленин с восторгом пишет о том, что наконец-то удалось, вопреки соратникам по партии, которых он называет «ликвидаторской сволочью», возродить партию и Центральный Комитет. (48, 44) Ленин просто патологически нетерпим. О своем соратнике и товарище, будущем наркоме в советском правительстве Луначарском Ленин в письме Г. Л. Шкловскому 12 марта 1912 г. писал: «...Ну, не мерзавец ли сей Луначарский?» (48,49). В письме Л.Б. Каменеву 25 февраля 1913 г. Ленин писал: «Прочел «Темы дня». Ну и сволочь» (48,169). «Сволочь» – одно из любимых в лексиконе бранных слов Ленина.
Как теперь ясно, недостаточно образованный философски, В.И. Ленин требовал «восстать против поганого эмпириомонизма и т. под. мерзостей, позорящих пролетарскую партию». (48, 190). Уже отмечалась явная неприязнь Ленина к интеллигенции, граничащая с ненавистью. В письме Л.Б. Каменеву 27 февраля 1914 г. Ленин писал: «Как говорят, уход Богданова вызвал недовольство (среди интеллигентской швали)» (48, 262).
А вот, что было написано в письме А.Г. Шляпникову 27 октября 1915 г. об одном из основателей и лидере голландской социал-демократической партии Трульстре Питере Йеллесе. «...Жалею, что Вы метали бисер перед ним... Трульстры + сволочь оппортунистов в Vorstande (правлении, или ЦК.– Ред.) немецких социал-демократов ведут сейчас пакостную интрижку, чтобы все замазать» (49, 21). И еще о Плеханове в письме В.А. Карпинскому и С.Н. Равич 21 ноября 1914 г.: «Сейчас по-
С. 276
лучили Ваше письмо. Кто свинья, Сиг или Плеханов? Или оба?» (49, 33). Пожалуй, похлеще о Каутском и Бернштейне в письме К.Б. Раде-ку, написанном позднее 19 июня 1915 г.: «Мое мнение, что «поворот» Каутского + Бернштейн + КО (+500+1000+??) есть поворот говна (= Dreck), которое почуяло, что массы дальше не потерпят, что «надо» повернуть налево, дабы продолжать «надувать массы».
Это ясно...
Съедутся говняки, скажут, что они «против политики 4 августа», что они за «мир», «против аннексий» и... тем помогут буржуазии тушить зачатки революционного настроения» (49, 81–82). Характерна здесь ссылка на то, что Каутский, Бернштейн и КО почувствовали изменение настроения масс и повернули «налево». В дальнейшем такие ссылки на массы, массовые движения станут у Ленина непременными. А пока он ограничиваемся обвинениями в адрес Каутского и Бернштейна в том, что они помогают буржуазии тушить зачатки революционного настроения масс.
В письме к И.Ф. Армайд 7 ноября 1916 г. Ленин о Роберте Гримме – одном из лидеров социал-демократической партии Швейцарии (давшей убежище Ленину), участнике Циммервальдской и Кинталь-ской конференций и председателе Интернациональной социалистической комиссии, писал: «Гримм нахал и сволочь: он подло нападает не на меня (как ошибочно думает Григорий, плохо осведомленный Зиной), а на Радека» (49, 322). И в другом письме к той же И.Ф. Арманд 8 января 1917 г. говорится: «Подлец Гримм во главе всех правых провел (против Нобса, Платтена, Мюнценберга и Нэпа решение отложить на неопределенное время партийный съезд...
...Председатель Циммервальда и пр. – и такой подлец в политике!» (49, 357). О своем будущем наркоме и председателе Реввоенсовета Республики в письме к И.Ф. Арманд 19 февраля 1917 г Ленин писал: «...Приехал Троцкий, и сей мерзавец сразу же снюхался с правым крылом «Нового Мира» против левых циммервальдовцев!!» (49,390). Подобные высказывания могут быть приумножены. Но и те, что приведены, свидетельствуют об удивительной нетерпимости Ленина к малейшим отклонениям от его взглядов. О нем можно сказать словами поэта: «Скажите, Вы, смеясь или в печали, ошибкою добро о ком-нибудь сказали?»
Не случайно все сочинения, авторы которых выступают как апологеты Ленина, подчеркивают его «непримиримую борьбу», борьбу возглавляемой им большевистской партии против антипартийных групп и течений. На собрании партийных работников Москвы 27 ноября 1918 г., в заключительном слове по докладу об отношении пролетариата к мелкобуржуазной демократии, Ленин отметил в очередной раз, что учение Маркса и Энгельса не догма, которую заучивают, и подчеркнул, что об этом он говорил всегда. Но на самом деле для него не догмой была лично определенная интерпретация им соответствующих
С. 277
положений Маркса и Энгельса, которые он считал вправе толковать, как ему вздумается. Однако все то, что изрекалось Лениным, превращалось в догму, освящаемую его положением как вождя большевистской партии и руководителя Советского государства.
Сразу же после государственного переворота в октябре 1917 г., т.е. вскоре после написания «Государства и революции», Ленин столкнулся с проблемой «что делать?», конкретно осложнившейся вопросом «как делать?». Не имея ясного плагна государственного строительства, большевики и их вождь действовали по наитию, шли ощупью. Одно было ясно: надо было подчинить массы своему идеологическому и политическому влиянию любой ценеой. А такой ценой был тотальный идеологический государственный террор. Конечно же, в идейном арсенале Ленина и большевиков были лозунги, способные увлечь часть населения, особенно охлос. Это – призывы к свободе, равенству, власти «народа», «экспроприации экспроприаторов», «грабь награбленное», о всемирном счастье и т.п.
Если прежде Ленин ограничивался в своей непримиримости руганью в адрес оппонентов, к тому же, как правило, в частной переписке, то после захвата большевиками государственной власти своим взглядам на все процессы жизни, в том числе и государственные, онпридал всеобщий, обязательный характер. Они стали как бы нормами, малейшее отклонение от которых рассматривалось как государственное преступление и каралось по всей строгости революционной «законности». По сути дела идеи Ленина превратились в государственную идеологию с ее тотальной непререкаемостью, в самую нетерпимую из всех, когда-либо существовавших идеологий архиагрессивных религиозных сект.
С приходом Ленина к власти началось проведение в жизнь идей «социализма» и «коммунизма» путем насильственного внедрения большевистской теории в сознание масс. При этом спутником такого внедрения было уничтожение каких бы то ни было проявлений воли и собственной критической мысли. Ленинский тоталитаризм в идеологии вовсе не интересовался мнением масс и не считался с ним. Идеология была подчинена уже не просто непримиримости, а тотальному террору. Установленный «порядок» был куплен самой дорогой ценой – ценой свободы. Ленинское учение о классовой борьбе, классовой ненависти, диктатуре «пролетариата» и тому подобном стало государственной идеологией Советов.
Ленин как вождь приучал видеть высшую добродетель в покорном следовании идеям большевизма. Это и была высшая ценность большевиков, отвергающих все иньле ценности и отменяющих их. При этом Ленин умело оперировал обвинениями своих противников: эсеров, меньшевиков и других, что было важным средством объединить людей в массы в годы его восхождения к власти.
С. 278
Таким образом, превращение идей вождя в тотальные идеи государства было началом установления тоталитарного режима. Ни Муссолини, ни Гитлер не были основателями тоталитаризма, как это полагают многие западные исследователи. Основателем тоталитаризма был вождь большевистской партии и создатель Советского государства В.И. Ленин. В последующем изложении проблемы мы еще вернемся к этому вопросу.
Пока же отметим, что своих идейных противников Ленин постоянно упрекает в социал-демократическом уклоне, в оппортунизме и т.п. При этом четких определений этих понятий не дается. Они, как правило, носят расплывчатый характер. Например, на собрании актива Московской организации РКП(б) 6 декабря 1920 г. «О концессиях» оппортунизм был определен следующим образом: «Оппортунизм состоит в том, чтобы жертвовать коренными интересами, выгадывая временные частичные выгоды» (42, 58). Подобное определение оппортунизма ни о чем не говорит: оно не характеризует его как определенное отклонение от той или иной идеологии.
Исследователи, рассматривающие и анализирующие исторические взгляды Ленина, часто приводят его слова в письме к И.Ф. Арманд 30 ноября 1916 г. о том, что «весь дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь... исторически;... лишь в связи с другими;... лишь в связи с конкретным опытом истории» (49, 329). Конечно, эти принципы не выдуманы Лениным, они – плод развития всей исторической мысли. Но в устах автора приведенного письма они звучат как произвольное толкование любого теоретического положения, толкование, которое удобно и выгодно в конкретной ситуации.
Ленин – принципиальный противник свободы мысли, свободы слова, свободомыслия вообще. Отсюда и изданный им декрет о трибуналах для печати, появившийся почти сразу же после октябрьского переворота. Согласно этому декрету был учрежден особый революционный трибунал по борьбе с преступлениями... против народа, совершаемыми посредством печати. Но покушение на один какой-либо вид свободы означает покушение на свободу вообще. Октябрьский переворот почти сразу привел к ликвидации в России свободы печати для всех оппозиционных партий. В письме Г. Мясникову б августа 1921 г. Ленин прямо утверждал, что лозунг «свободы печати» является непартийным, антипролетарским лозунгом. «Свобода печати, – писал он, – во всем мире, где есть капиталисты, есть свобода покупать газеты, покупать писателей, подкупать и покупать и фабриковать «общественное мнение» в пользу буржуазии...
Буржуазия (во всем мире) еще сильнее нас и во много раз.
Дать ей еще такое оружие, как свобода политической организации (= свободу печати, ибо печать есть центр и основа политической организации), значит облегчить дело врагу, помогать классовому врагу.
С. 279
Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем.
Мы ясно видим факт: «свобода печати» означает на деле немедленную покупку международной буржуазией сотни и тысячи кадетских, эсеровских и меньшевистских писателей и организацию их пропаганды, их борьбы против нас» (44, 79). Полагая, что свобода печати поможет мировой буржуазии, но не очистке коммунистической партии России от целого ряда ее слабостей, ошибок, болезней и бед, Ленин считал, что свобода печати станет оружием в руках мировой буржуазии. Так было положено начало главлитам, горлитам, официальной цензуре и уничтожению свободы печати, продолжавшемуся более семидесяти лет в бывшем Советском Союзе. Свобода печати, как один из видов свободы, которую требовали Маркс и Энгельс, оказалась задушенной их учеником. Так было положено начало не просто главлитам и цензуре, но выкорчевыванию свободомыслия, всякой оппозиции большевистским, ленинским взглядам. Борьба с инакомыслием на государственном уровне вела к созданию и утверждению государственной тоталитарной идеологии, к объявлению всех антиленинских, антикоммунистических идей антипролетарскими, антинародными, с которыми следовало не просто идейно бороться, но и расправляться физически с их носителями^ Путь к авторитарному господству прокладывается тогда, когда хотят послушания и когда отсутствует и не допускается личная ответственность.
В тезисах ко II конгрессу Коммунистического Интернационала, написанных в июне – июле 1920 г., Ленин отмечал, что все партии, которые хотят принадлежать к Коммунистическому Интернационалу, должны признать «необходимость полного и абсолютного разрыва с реформизмом и с политикой «центра» и пропагандировать этот разрыв в самых широких кругах членов партии. Без этого невозможна последовательная коммунистическая политика» (41, 207). Более того, Ленин говорит, что Коммунистический Интернационал безусловно и ультимативно требует в кратчайший срок осуществить этот разрыв. Итак, по Ленину, ставшая государственной, большевистская идеология напрочь исключает реформистский путь и требует осуществить разрыв с реформизмом и с политикой «центра» ультимативно и в кратчайший срок. Эта мысль повторяется основателем III Интернационала неоднократно. Так, в речи по итальянскому вопросу 28 июня 1921 г. на III конгрессе Коминтерна, Ленин говорил: «В состав Коммунистического Интернационала не может входить партия, терпящая в своих рядах оппортунистов и реформистов вроде Турати» (44,17). Так борьба с инакомыслием все более и более распространялась на самые широкие партийные круги не только большевистской партии в России, но и на различные зарубежные партии. Идеологический тоталитаризм, идеологический террор становились нормой взаимоотношений различных коммунистических партий, верных диктатуре Москвы и
С. 280
лично Ленина. Ведь именно он диктовал основные принципы организации и функционирования международной коммунистической организации «меченосцев».
Ленин не допускал никаких компромиссов с теми, кто проявлял себя как реформист или «центровик». В тех же тезисах ко II конгрессу Коминтерна Ленин указывал: «Всякая непоследовательность или слабость в разоблачении тех, кто проявляет себя как реформист или «центровик», означает прямое увеличение опасности свержения власти пролетариата буржуазией, которая использует завтра для контрреволюции то, что кажется близоруким людям лишь «теоретическим разногласием» сегодня» (41, 189). Отказ от всяких идейных компромиссов – это та же ленинская линия непримиримости классовой борьбы в идейной сфере, классовой ненависти. Возведенная в ранг не только государственной, но и международной большевистской идеологии, она и составила один из принципов тоталитарного режима, установленного в октябре 1917 г.
Борьба с инакомыслием и инакомыслящими занимала не мало времени у руководителя большевистского государства. Об этом свидетельствуют следующие указания Ленина. Так, в письме в Наркомзем и в Госиздат 7 августа 1921 г. в связи с получением от Госиздата книги Г.Л. Маслова – правого эсера – «Крестьянское хозяйство» и просмотром ее Ленин писал: «Из просмотра видно, что – насквозь буржуазная пакостная книжонка, одурманивающая мужичка показной буржуазной «ученой» ложью.
Почти 400 страниц и ничего о советском строе и его политике – о наших законах и мерах перехода к социализму и т.д.
Либо дурак, либо злостный саботажник мог только пропустить эту книгу.
Прошу расследовать и назвать мне всех ответственных за редактирование и выпуск этой книги лиц». Под письмом стоит не просто подпись читателя, частного лица, а подпись: «Пред. СНК В. Ульянов (Ленин)» (53, 104). Из этого вытекало предписание необходимости ужесточения цензуры только за то, что в книге ничего не было о советском строе и его политике, о советских законах, мерах перехода к социализму. И это при том, что в книге С.Л. Маслова ничего не было сказано против Советской власти и автор ее после октябрьского переворота работал в хозяйственных и научных учреждениях. И фактически за то, что автор не выступил апологетом советского строя, его книга была аттестована Лениным как «насквозь буржуазная пакостная книжонка».
В записке «И.В. Сталину и всем членам Политбюро ЦК РКП(б)» 26 августа 1921 г. уже прямое указание арестовать по обвинению в инакомыслии против правительства. «Прокоповича, – писал Ленин,– сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной ре-
С. 281
чи (на собрании, где был Рунов, и продержать месяца три, пока обследуем это собрание тщательно.
Остальных членов «Кукиша» («кукиши» – члены Всероссийского комитета помощи голодающим. Название «кукиши» комитет получил по имени его участников – Е.Д. Кусковой и Н.М. Кишкина. – Э.Р. ) тотчас же, сегодня же, выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах и по возможности без железных дорог» (53,141). Между тем на самом деле ничего противоправительственного в речи С.Н. Прокоповича – экономиста и публициста – не было. Поражает вмешательство Ленина в такое дело и требование ареста С.Н. Прокоповича. Вот она истинная нетерпимость к оппозиции, которую Ленин видел повсюду. В 1922 г. С.Н. Прокопович был выслан за границу за так называемую «антисоветскую деятельность».
Этого Ленину казалось недостаточным. Борьбу с инакомыслием он переносит в сферу ЧК. В связи с изданным в 1922 г. в Москве сборником статей Н.А. Бердяева, Я.М. Букшпана, Ф.А. Степуна, С.Л. Франка «Освальд Шпенглер и закат Европы» В.И. Ленин в записке Н.П. Горбунову 5 марта 1922 г., направляя книгу Н.С. Уншлихту – заместителю председателя ВЧК, писал: «О прилагаемой книге я хотел поговорить с Уншлихтом.
По-моему, это похоже на «литературное прикрытие белогвардейской организации».
Поговорите с Уншлихтом не по телефону, и пусть он мне напишет секретно, а книгу вернет» (54,198). Так из области идеологии Ленин переносит вопрос в область политики, давая ясное указание, что надо делать с «белогвардейской организацией». И к тому же не обходится без любимого слова Ленина «секретно» (часто также «архисекретно») и т.д.
Борьба с инакомыслием захватила все стороны деятельности большевиков, включая даже борьбу с бывшими сподвижниками по марксистской партии – меньшевиками. Об остальных не приходится и говорить. Все они, не стоящие на «пролетарски-классовой позиции», все эти «попутчики», вольнодумцы были подвергнуты остракизму. Действовал жесткий принцип: кто не с нами, тот против нас. Оставался небольшой выбор: покориться этой антисвободе, этому тотальному идеологическому насилию или лоб в лоб столкнуться с органами ВЧК.
В статье «О значении воинствующего материализма», опубликованной в марте 1922 г. и бывшей фактически программной работой в области идеологии, Ленин отмечал, что обязанностью коммунистов является систематическая наступательная борьба с буржуазной идеологией, с противоположными марксизму философскими школами, с идеализмом, «мистикой» и т.п. Ленин писал: «...Журнал, который хочет быть органом воинствующего материализма, должен быть боевым органом, во-первых, в смысле неуклонного разоблачения и преследования всех современных «дипломированных лакеев поповши-
С. 282
ны», все равно выступают ли они в качестве вольных стрелков, называющих себя «демократическими левыми или социалистическими» публицистами.
Такой журнал должен быть, во-вторых, органом воинствующего атеизма» (45, 25).
Вождь большевистской партии и Советского государства становится зачинателем авторитарной политики, доходящей до духовного террора. В результате многие носители «идеалистической^11 культуры, линии Платона, предвидя возможность «случайных» репрессий вплоть до расстрела, вынуждены были эмигрировать. Среди них такие выдающиеся философы, как Мережковский и другие) композиторы, как Рахманинов. Других, как Бердяев, Сорокин, Ильин, заставили выехать за границу. Россия теряла замечательных мыслителей, писателей, философов, поэтов, являвшихся ее гордостью, надеждой и опорой.
Ленинские оценки выдающихся русских мыслителей начинают приобретать угрожающий xapaictep в его неофициальном письме Дзержинскому 19 мая 1922 г. Это письмо Ленин написал в связи с подготавливаемой высылкой за границу «антисоветски» настроенной интеллигенции. Ввиду особой значимости этого письма, высказанных в нем положений приводим его почти полностью.
«т. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции.
Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим. Прошу обсудить такие меры подготовки...
Обязать членов Политбюро уделять 2–3 часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву без проволочки всех неком-'мунистических изданий...
Вот другое дело питерский журнал «Экономист», изд. XI отдела Русского технического общества. В № 3 (только tperbeMl!! это nota benety напечатан на обложке список сотрудников. Это, я думаю, почти все – законнейшие кандидаты на высылку за границу.
Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу.
Прошу показать это секретно, не размножая, членам Политбюро с возвратом Вам и мне, и сообщить мне их отзывы и Ваше заключение» (54, 265–266).
В этом письме оценки Ленина становятся угрожающими. Он называет профессоров, писателей, интеллигентов явными контрреволюционерами, пособниками Антанты, организацией ее слуг, шпионами и
С. 283
растлителями учащейся молодежи. Сказано это, правда, в адрес журнала «Экономист», представленного как «центр белогвардейцев». Но это высказывание приобрело универсальный характер, каковой и был придан ему в последующие годы и десятилетия. Интеллигенцию высылают за границу, лишая Родины, арестовывают, расстреливают.
Обращает внимание указание Ленина Дзержинскому, председателю ВЧК, «обязать членов Политбюро» к просмотру книг, в том числе даже некоммунистических изданий. Не есть ли это ясное указание на то, что Ленин как диктатор дает указание Дзержинскому, организацию которого ставит над Политбюро. При этом по указанию Ленина следовало получать соответствующие отзывы не только на антикоммунистические, но и просто некоммунистические издания.
Так ленинское неприятие инакомыслия обернулось в России после октябрьского переворота идеологическим террором, столь характерным для тоталитарного режима, уничтожением свободы слова, печати, борьбой даже просто со свободомыслием. И, разумеется, в таких условиях удушения истинно научной мысли стало возможным как проповедование, так и «практическое применение» самых антигуманных и недемократических государствоведческих идей вождя Октября.

Нравственность труса, или Коммунистический аморализм
О Ленине написано много. В том числе – воспоминаний его бывших соратников. Его трусость и дисгармонию ярко описал Н. Валентинов, и это описание заслуживает того, чтобы привести его полностью. «Гармонии слова и дела», – писал Валентинов, – приписываемой Ленину, у него как раз и не было. Он никогда бы не пошел на улицу «драться», сражаться на баррикадах, быть под пулей. Это могли и должны были делать другие люди, попроще, отнюдь не он. В своих произведениях, призывах, воззваниях, он «колет, рубит, режет», его перо дышит ненавистью и презрением к трусости. Можно подумать, что это храбрец, способный на деле показать, как не в «фигуральном», а в «прямом, физическом смысле» нужно вступать в рукопашный бой за свои убеждения. Ничего подобного! Даже из эмигрантских собраний, где пахло начинающейся дракой, Ленин стремглав убегал. Его правилом было «уходить по добру, по здорову» – слова самого Ленина! – от всякой могущей грозить ему опасности.
...Призывая других идти на смертный бой, сам Ленин на этот бой, на баррикады, с ружьем в руках, никогда бы не пошел. Какие бы рационалистические, увесистые аргументы в защиту такой позиции не приводились – морально и эстетически она все же коробит» (Вален-
С. 284
тинов Н. О Ленине. Телекс. Нью-Йорк, 1991. С. 97-98). Недаром Плеханов обвинял Ленина в бонапартизме, в том, что он – носитель принципов политики мертвой петли, туго затягиваемой на шее партии. И этот человек был организатором массового государственного террора, организатором чудовищных репрессий против народа, своих собственных бывших соратников по борьбе. Он был начисто лишен чувства моральности, а то, что он называл коммунистической нравственностью, на самом деле является проповедью аморализма. В бывшем Советском Союзе честных книг о Ленине не было. О нем писали как о непогрешимом, обожествляли его. Но на самом деле это был утопист и фанатик, недоступный чувствам жалости и справедливости, апостол жестокости, коварный деспот, сверхдиктатор.
Об отношении Ленина к нравственности лучше всего говорит его речь на III Всероссийском съезде Российского Коммунистического союза молодежи 2 октября 1920 г.
«Но существует ли коммунистическая мораль? – говорил Ленин. – Существует ли коммунистическая нравственность? Конечно, да. Часто представляют дело таким образом, что у нас нет своей морали, и очень часто буржуазия обвиняет нас в том, что мы, коммунисты, отрицаем всякую мораль.;.
...Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата» (41,309). Но что это за нравственность, которая подчинена интересам одной социальной группы, интересам классовой борьбы? Что за нравственность, во имя которой отдаются приказы о массовых расстрелах ни в чем не повинных людей, пишутся инструкции о заложниках, директивны письма о высылке лучших из лучших из страны, о повешении не причастных к какой-либо политической деятельности людей? Что это за нравственность, когда ради так называемой классовой борьбы отвергаются .общечеловеческие устои и принципы? Это – не нравственность, а нечто прямо противоположное ей.
Далее Ленин продолжал: «В каком смысле отрицаем мы мораль, отрицаем нравственность? >
В том смысле, в каком проповедовала ее буржуазия, которая выводила эту нравственность из велений бога. Мы на этот счет, конечно, говорим, что в бога не верим, и очень хорошо знаем, что от имени бога говорило духовенство, говорили помещики, говорила буржуазия, -чтобы проводить свои эксплуататорские интересы; Или вместо того, чтобы выводить эту мораль из велений нравственности, из велений бога, они выводили ее из идеалистических или полуидеалистических фраз, которые всегда сводились тоже к тому, что очень похоже на веления бога.
Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия, мы отрицаем. Мы говорим, что это обман, что это
С. 285
надувательство и забивание умов рабочих и крестьян в интересах помещиков и капиталистов» (41, 309). По сути дела в этом обличении старой нравственности нет ничего об этой нравственности. Все, что говорилось Лениным о старой нравственности, – это лишь фразы, рассчитанные на эпатаж молодых людей.
Касаясь вновь нравственности в понимании большевизма, Ленин далее продолжал: «...Мы говорим: для нас нравственность, взятая вне человеческого общества, не существует (словно она, такая нравственность вне человеческого общества существовала для буржуазии, меньшевиков, кадетов и т.д. – Э,Р.); это обман. Для нее нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата...
...Классовая борьба продолжается, и наша задача подчинить все интересы этой борьбе. И мы свою нравственность коммунистическую этой задаче подчиняем. Мы говорим: нравственность это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов.
Коммунистическая нравственность это та, которая служит этой борьбе, которая объединяет трудящихся против всякой эксплуатации, против всякой мелкой собственности, ибо мелкая собственность дает в руки одного лица то, что создано трудом всего общества» (41, 310, 311). Кроме ошибочного положения о мелкой собственности, в приведенных фразах Ленина нет ни малейшего содержания. Ясно одно, по Ленину «коммунистическая нравственность» оправдывает все, что угодно большевикам, выдающим свои личные интересы за классовые интересы «пролетариата».
По Ленину, коммунистическая нравственность – не система общечеловеческих норм, а все то, что служит сплоченной солидарной дисциплине и массовой сознательной борьбе против угнетения. «Мы, – говорил Ленин, – в вечную нравственность не верим, и обман всяких сказок о нравственности разоблачаем...
В основе коммунистической нравственности лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма...» (41,313). За «укрепление и завершение коммунизма», словно коммунизм где-либо существовал. Так и хочется сказать: к чему эта возмутительная демагогия, когда на самом деле Ленин ориентировал молодежь на оправдание любого поступка, который с ее точки зрения служит борьбе за коммунизм. Потому любое поведение законопослушных строителей «коммунизма» заранее объявлялось нравственным, и им выдавалась индульгенция на все то, что в цивилизированном обществе называется аморальным или преступным.
Ленин убеждал партию и ее детище – комсомол в том, что аморальность, если только она осуществляется в интересах классовой борьбы пролетариата, является «моральной». Это было быстро усвоено последователями вождя большевизма. Член ЦКК С.И. Гусев заявил на XIV
С. 286
съезде партии: «Ленин нас когда учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т.е. смотреть и доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства... Можно быть прекрасными друзьями, но раз мы начинаем расходиться в политике, мы вынуждены не только рвать нашу дружбу, но идти дальше – идти на доносительство». «Учитель» Ленин фактически предлагал большевистской партии заменить слово «аморальный» или «антиморальный», «безнравственный» на слова «коммунистическая нравственность».
Ленив учил, и это было воспринято его последователями, что во имя будущего, во имя коммунизма морально абсолютно все: гражданские войны, массовый государственный террор, экспорт революции, безбрежное насилие, расстрелы и повешение непокорных, чудовищные социальные эксперименты. Конечно, нельзя сбросить со счетов известную привлекательность догм ленинизма – фантастические идеи о совершенном и справедливом коммунистическом рае. Но все же главным было насилие, насилие и террор установленного Лениным тоталитарного режима, подавлявшего все живое, честнее и кровью гасившего искры недовольства. Ведь на самом деле Ленин и его партия утвердили со времени завоевания власти едва завуалированную жестокую государственную эксплуатацию. На смену прежнему социальному неравенству пришло еще большее и горшее социальное неравенство, дополненное неравенством сословно-бюрократическим; на смену национальному неравенству пришло-более тяжкое подавление малых народов, выселение многих из них е занимаемых с незапамятных времен территорий. Место классовой несвободы заняла тотальная несвобода. И обещание народу всяческих экономических и социально-политических благ, обещание догнать и перегнать в ближайшем будущем передовые капиталистические страны обернулось отставанием во всех жизненных сферах: в политике, экономике, морали, культуре и т.п. И все это было замешано на терроре; провозглашенном и организованном, как мы это видели из приведенных документов, Лениным.
Нравственность и право были неприятным барьером для Ленина и потому в его устах редкие суждения о праве и нравственности всегда носили неискренний характер. Если, с точки зрения Ленина, право и нравственность представляют собой лишь идеологическую «надстройку, то тем самым уничтожалось их нормативное значение. Решающую роль имел классовый интерес и потому не может быть иной оценки, кроме оценки с точки зрения классового интереса, а любой интерес «пролетариата» считался законным и нравственным. И всякое средство для защиты этого интереса объявлялось Лениным и большевиками дозволенным.
То, что признавал Ленин и перед чем он преклонялся, были сила, насилие, террор, поскольку, используя их, можно заставить признать все, что угодно партии, вплоть до того, что ты шпион африканский, английский, китайский, инопланетянский и т.п., как это было на процес-
С. 287
сах в бывшем Союзе. Опыт октябрьского переворота, осуществление диктатуры «пролетариата», использование «революционного правосознания» в судах подтверждают самым наглядным образом, что единственным богом для Ленина были сила, насилие и террор.
По существу, Ленин и не пытался скрыть жестакостей установленного им тоталитарного режима, государственного терроризма, гражданской войны. Ведь он в многочисленных выступлениях перед красноармейцами и другими понимал, что имеет дело с участниками различных жестокостей. Именно для простых участников террора и было разработано оправдание всего происходящего: «нравственно все, что служит построению коммунизма, делу революции». И этот тезис Ленина, который не был секретом, пропагандировался последователями и исследователями ленинизма. Прежние жестокости, в том числе и первой мировой войны, должны были оправдать ленинское понимание нравственности. Смысл был таков. Надо пожертвовать жизнями меньшего количества людей – «эксплуататоров» во имя спасения большего количества людей, близких большевикам по классу. Что подобным образом ничего нельзя спасти, они и не думали, а узнали, что эти, бесчисленное количество людей можно погубить, значительно позже.
Ленин писал, что «большевизм годится как образец тактики для всех». Мы лишь уточним: «Как образец тактики для всех, желающих кончить крахом».
В России ныне планируется многотомное издание «Неизвестный Ленин», в которое войдут документы, хранившиеся в секретном ленинском фонде, Несомненно, это издание добавит немало неприглядных штрихов к облику вождя большевизма, особенно связанных с проблемой организации государственного террора. Но следует при этом помнить, что облик Ленина хорошо известен по использованному в настоящей книге «полному» пятидесятипятитомному собранию его сочинений. Именно здесь обоснованы взгляды Ленина, которые он зачастую не скрывал: «...И террор и ЧК – вещь абсолютно необходимая». Но приведенные новые документы, с которыми автор познакомился в бывшем Центральном партийном архиве ИМЭЛа (ныне РЦХИДНИ), углубляют наше знание Ленина как основателя тоталитарного государства и организатора государственного терроризма.
Новые архивные документы Ленина, конечно, весьма интересны. Но лишь как дополнение к пятидесяти пяти томам «полного» собрания сочинений Ленина. Именно в этих томах, пусть и с купюрами, содержатся основные ленинские мысли о государственном терроризме, проповедуемом и организованном большевиками? и их вождем. К сожалению, увы, мы многие десятилетия не видели в ленинских сочинениях то, что должно было бросаться в глаза.
Разумеется, прозрение началось не с открытием партархивов и опубликованием секретных, спрятанных в бункерах этих партийных
С. 288
архивов документов, написанных или подписанных Лениным. Прозрение и прозрение массовое началось раньше. Надо лишь удивляться тому, что в сочинениях Ленина исследователи в течение десятилетий не видели истинного содержания работ вождя большевизма, заполненных суждениями о бессудных расстрелах, массовом государственном терроре, зачинателем и организатором которого был Владимир Ильич.
И все же рассекреченные документы Ленина проливают новый яркий свет на аморализм и цинизм основателя большевизма и советского государства. Они развенчивают, какими бы рационалистическими доводами не оправдывали Ленина его новоявленные и старые последователи, божественный ореол истинного основателя тоталитаризма.
Когда началась кампания гласности в бывшем Союзе, журнал «Новый мир» опубликовал в середине 1988 г. статью В. Селюнина, в которой Ленин был обвинен в организации массовых репрессий. В другой публикации – апрельском номере «Нашего современника» было заявлено, что при Ленине было убито больше, чем при Сталине. С тех пор публикаций подобного рода было множество. Однако вряд ли, в связи с массовым уничтожением архивов КГБ, когда-либо станут известны точные данные жертв ленинских, а тем более сталинских репрессий. Да и не в выяснении этого задача данной книги. Она в том, чтобы показать на основе фактов, документов, написанных самим Лениным, что именно он был организатором государственного терроризма.
Уже отмечалось, что Ленин не был теоретиком государства. Но он явился организатором государственного терроризма, архитектором государства диктатуры «пролетариата» и создателем первого в истории тоталитарного политического режима, тоталитарного государства. Безграничная проповедь Лениным этатизма, бесконтрольного на деле большевистского государства означала не что иное, как тоталитарную идеологию, оправдывающую крайний авторитаризм. Поэтому по сути дела большевистская ленинская идеология является идеологией тоталитарной.
Ленин создал тоталитарное государство, характеризующееся тотальным контролем над всей жизнью общества: экономической, духовной, нравственной, эмоциональной. Это государство сделало большевистскую идеологию официальной, возведя ее в государственный ранг, и провозгласило большевистскую партию единственной законной партией в масштабе всей страны. Для ленинского государства было характерно огосударствление всех легальных организаций, фактическая ликвидация всех прав и свобод граждан, запрещение многих демократических организаций, милитаризация общественной жизни, осуществление репрессий по отношению к инакомыслящим и оппозиции, массовый государственный террор и безбрежная диктатура лидера, вождя.
Ленин сделал основным орудием диктатуры «пролетариата» тоталитарное большевистское государство. Согласно ленинской идеоло-
С. 289
гии пролетарское государство, а на деле государство тоталитарное, охватывает и регламентирует все сферы жизни общества, вмешивается во все стороны деятельности индивидов и их организаций, контролирует их. В таком государстве личность оказывалась подчиненной тоталитарной политической системе, и это находило выражение в системе различных огосударствленных организаций в виде профсоюзов, комсомола и т.п. во главе с большевистской партией.
Тоталитарное государство большевиков, прикрываясь лицемерными лозунгами о «пролетарской», «социалистической» демократии, организовало крестовый поход против действительной демократии, режима законности, прав и свобод человека. Созданное Лениным тоталитарное государство представляло собой авторитарно-бюрократическую диктатуру верхушки партийного и государственного аппарата, основанную на идее вождизма. Культ фюрерства прививался одновременно с презрением к демократическим институтам, Деморализацией масс, пропагандой «враждебного окружения», растлением массового сознания и т.д. Представляя собой огромный аппарат, тоталитарная власть большевиков, располагая огромной пропагандистской машиной и используя социальную демагогию, расправлялась террористически со всеми своими оппонентами, не гнушаясь самых кровавых методов.
Большевистская концепция тоталитарного государства включает в себя идею о решающей роли сознательных рабочих и их вождей в руководстве обществом. Эта идея на самом деле освящает социальное неравенство рабочих и крестьян, служащих, руководимых и руководителей. Характерной чертой тоталитарного большевистского государства является патологический антикапитализм, слепая ненависть к институту частной собственности. Это идеология охлоса, люмпенов, уверовавших в большевистских идолов.
Для большевистской тоталитарной идеологии характерны мысли о «врагах» и «вражеских заговорах». При этом не изображается четко портрет «врага». Этот ярлык приклеивается к чему угодно: «инакомыслие», «дурной характер», «антикоммунизм». Нагнетая страх и запугивая обывателя, идеологи большевистского тоталитаризма объявляют, что необходима особая бдительность, что частнособственнические инстинкты живут чуть ли не в каждом доме. Обыватели-де окружены «врагами», которые строят всевозможные козни реставрации капитализма, плетут тайные заговоры с целью погубить социалистическое общество. Отсюда большевистские идеологи делают практические выводы: необходима борьба с «отступниками» от марксизма-ленинизма, с «предателями», с внутренними и внешними врагами.
Политическая программа большевистского тоталитаризма опирается на пропаганду однопартийной системы, руководящей роли коммунистической партии как ядра коммунистической политической системы. Демагогическая фразеология призвана скрыть защиту больше-
С. 290
вистского тоталитраного режима и тоску по «вождю». «Неотчуждаемые права» и свободы клеймятся как средства, позволяющие «врагам» взорвать государство большевиков. Насаждается псевдоколлективизм, побуждающий личность, индивида раствориться в целом.
Конечно, тоталитарное государство и тоталитарный режим – это совокупность ряда существенных признаков. Различные исследователи тоталитаризма насчитывают их до полутора десятков. Другие ограничиваются четырьмя – семью существенными чертами тоталитаризма. Мы полагаем, что к их числу относятся, в первую очередь, нетерпимость к инакомыслящим, основанная на признании однопартийной системы в государстве. Она, эта идея однопартийности, исходит из того, что в политической структуре государства и гражданского общества есть место только для одной «правильной» партии. И эта мысль обосновывается то открыто, то в завуалированной форме задолго до победы большевистской партии в государственном масштабе, до превращения ее в правящую партию. Так было с большевистскими Советами, когда Ленин, начав с признания многопартийности и равенства партий социалистического направления, очень скоро после прихода большевиков к власти, начал постепенно вытеснять партии эсеров, меньшевиков и др. с политической арены, а затем нанес им сокрушительный удар, расправившись с лидерами, а затем и с рядовыми функционерами.
Но партия – партией. Одной ее было бы недостаточно. Необходимо было, чтобы эта партия опиралась на соответствующую идеологию, которая после захвата власти большевиками превратилась в господствующую и единственно официальную, государственную идеологию. Создавался режим идеократии, при котором государственная официальная идеология охватывала все жизненно важные стороны человеческого существования, и при которой большевистская партия контролировала все средства массовой информации.
Для установленного Лениным тоталитарного государства был характерен полицейский контроль за всеми сферами государственной деятельности, а также централизованное руководство всей экономикой со стороны государства-монополиста, обладающего всеми средствами производства и контролирующего их.
Наконец, характерной чертой большевистского тоталитарного государства был жесточайший массовый террор партийных и государственных органов, опиравшихся на массовые движения покорного охло-са и люмпенов и контролировавшихся единоличным лидером, диктатором, сосредоточившим в своих руках полноту партийной и государственной власти.
Бжезинский в книге «Большой провал» отмечал, что Гитлер прилежно изучал политическую практику, родоначальником которой был Ленин. И Ленин и Гитлер «были пионерами в стремлении к тотальной власти, и при этом они были чрезвычайно искусны в умении совме-
С. 291
щать эксплуатацию политической страсти с дисциплинированной политической организацией. Способ, которым они захватили власть, проложил дорогу к методам, которыми они эту власть удерживали, – в результате появилось тоталитарное государство с новым типом политического порядка...
...Гитлер прилежно усвоил большевистскую концепцию о военизированном партийном авангарде и ленинское учение о необходимости тактической гибкости для достижения конечнрй стратегической победы – как в период борьбы за власть, так и в ходе переустройства общества. С институционной точки зрения Гитлер научился у Ленина, как создать государство, основанное на терроре, подкрепленном аппаратом тайной полиции, государство, правосудие которого опиралось на концепцию групповой вины. Это Ленин научил оркестровке показательных процессов» (Бжезинский Збигнев. Большой провал // Нью-Йорк, 1989. С. 19).
Таким образом снимается вопрос о приоритете в создании тоталитарного государства. Его пионером, первооткрывателем был вождь большевистской партии – Ленин. Более того, мы полагаем, что лишь та система, которая ликвидировала индивидуальную частную собственность, является основой настоящей тоталитарной диктатуры, тоталитарного режима. Поэтому тоталитаризм как система коренится в коммунизме, и не случайно, что черты тоталитаризма обнаруживаются в политических трактатах ряда социалистов-утопистов, начиная с XVI–XVII вв., а возможно еще и раньше. А фашистское государство – это уже особый вариант тоталитаризма. Но и тот и другой варианты охватывают тотально все сферы человеческой деятельности – материальной, политической, духовной, нравственной и т.д.
Тоталитарный режим, установленный Лениным и господствовавший в бывшей советской империи, стоил жизни десяткам миллионов людей. Он исковеркал судьбы целых народов и не знает по своей человеконенавистнической сущности аналогов в мировой истории. Этот режим достаточно подробно описан учеными, писателями, журналистами. Но это не значит, что надо сбавлять обороты критики этого античеловеческого режима, начало которому было положено ленинской организацией государственного террора. Насилие и террор были и есть религия большевизма, его альфа и омега. И ошибочно думать, что сегодня большевизм исчез или спрятан в пробирку. Его воинственные носители под иными наименованиями, как и прежде, верят, что звездный их час впереди, что еще придет время новых массовых насилий, репрессий и террора.
Ленин и его последователи превратили коммунистическую идеологию в инструмент политического и социального угнетения. Следует сразу же отметить, что это не совпадало с первоначальными моральными побуждениями коммунизма, в том числе и в его большевистском варианте.
С. 292
Признание того факта, что в конечном счете коммунистические государства, в том числе и бывший СССР, добились многого в развитии экономики, не исключает того, что относительный прогресс был куплен ценой огромного количества человеческих жертв. Крах СССР и коммунистического правления в ряде стран Центральной и Юго-Восточной Европы не означает в целом краха коммунистического мировоззрения вообще, сохранившего в глазах многих известную привлекательность. Массовое сознание часто нуждается в религиозном утешении и почитании идолов, чем и объясняется продолжающееся до сих пор поклонение Ленину и его последователям, ностальгия по прошлому.
Идеи коммунистического государства пережили крах СССР. Новоявленных сторонников коммунистической доктрины подкупают описания могущества и блеска государственного строя, выхваченные из социалистической утопии, хитросплетенной вождями коммунизма, и они полагают, что государство может стать кормильцем, заботящемся о каждом члене этой политической структуры. Они, эти новоявленные защитники коммунистического государства, думают, что причиной распада и гибели СССР и других коммунистических государств явились происки каких-то враждебных сил и деятельность архитекторов перестройки. Но на самом деле главная причина коренилась в самой тоталитарной коммунистической системе. Смерть этих государств была неминуемой, ибо задушив в своих объятиях общество, поднявшись над ним, они погибли как паразиты, как жалящие сами себя животные.
В убыстрении увядания коммунизма сыграли роль многие факторы, среди которых особо мощное влияние заключалось в идеях прав человека, отвечавших интересам огромных социально и политически сознательных масс. Коммунистические авторитарные режимы оказались весьма чувствительны и уязвимы для идей прав человека и достоинства личности, идей демократии и свободы выбора.
Не затрагивая всех других причин ускорения процесса увядания коммунизма (поскольку цель настоящей работы не в этом), отметим, что, очевидно, важными причинами провала коммунистических государств являются причины доктринальные. Коммунистическая доктрина в целом, в особенности в ее ленинской интерпретации, исходит из ошибочного понимания исторического развития и ложной концепции природы человека. Поэтому провал коммунистической идеологии и коммунистического учения о государстве – это прежде всего провал интеллектуальный, провал ошибочного классового подхода к пониманию государственности.
Но государства рукотворны. Они создаются людьми и для людей в интересах достижения и обеспечения общего блага. Именно поэтому государство занимается делами всего общества, всех без различия социальных групп, всеми теми сферами жизнедеятельности общества, в которых заинтересованы его члены. Власть порождает взаимный кон-
С. 293
сенсус людей, их готовность жить, сотрудничая в интересах общего блага. Поэтому, возникая на такой основе, власть имеет ограничения, которые положены первоначальным всенародным соглашением. Но такое ограничение противоречило ленинским идеям государства, большевистскому учению о государстве диктатуры «пролетариата». В самой идее, что государство есть машина в руках господствующего класса, есть организация диктатуры этого класса, заложена конструкция власти надзаконной, абсолютной, не стесненной никакими правилами, беспредельной, тотальной.
Коммунисты, приступая к планированию и регулированию экономики посредством тотального вмешательства государства в хозяйственную жизнь, несмотря на свои, порой идеалистические побуждения, вынуждены понять, что им приходится осуществлять надзор за все большим количеством аспектов жизнедеятельности индивида и общества. Но когда аппарат надзора достигает огромных размеров, он выдвигает лидеров, которые на деле интересуются не социалистическими и коммунистическими идеалами, а диктаторской властью. В конечном счете конструкторы коммунистических систем оказываются на путях тоталитаризма, которого многие из них субъективно не хотели. Так, монопольное регулирование экономики коммунистами в масштабе государства влечет за собой создание тоталитарного строя.
Вообще же Ленин и ленинская агитация за последние почти сто лет изменили смысл многих понятий и стоящих за ними идеалов, изменили так, что стало трудно без колебаний пользоваться такими терминами, как свобода, демократия, справедливость или закон, означающими в лексиконе большевиков ныне совсем не то, что они означали раньше.
Большевизм – царство лжи, слов и фраз о справедливости, свободе, личности и демократии, за которыми нет ничего, кроме лицемерия и принятых на идеологическое вооружение многочисленных догм, интерпретированных в угодном Ленину смысле. До тех пор, пока коммунисты чтут Ленина и продолжают его словословить, они никогда не отделаются от теории классовой борьбы, этого страшного мифа XIX– XX веков и иных подобных теорий и догм. Они не хотят замечать того, что основанные на этих догмах политико-экономические идеи марксизма-ленинизма не выдержали испытаний временем и не оказались правильными. Более того, жизнь демонстрировала раз за разом утопичность и несбыточность большевистских идей.
Ленину и его последователям было невдомек, что государство, и это очень важно, призвано выступать в качестве публичной организации, осуществляющей общие интересы и управляющей делами общества от его имени и в его интересах. Государство, и это было отброшено большевизмом, не только и не столько арена противоборствующих интересов, сколько орудие консенсуса, социального компромисса. Классовый миф, классовая социальная догма ленинизма довлела во
С. 294
всех ленинских представлениях о государстве, а идея классовых интересов почиталась как главная в определении и характеристике государства. В сочетании с другими ленинскими мифами идея непримиримой классовой борьбы лежала в основе идеологии тоталитарного государства Ленина и организованного им государственного терроризма.
Ленинский «социализм» проявил себя в сфере государственной жизни в виде господства тоталитарного режима, жестокого деспотизма, массового террора, организованного большевистским государством и партией, в виде полного отсутствия действительных свобод. В области права советский и иной социализм того же типа оказался не чем иным, как бесправием, строем беззакония и произвола. И все ленинские жестокости прикрывались сентиментальными фразами о пролетарском демократизме, интернационализме, словами о свободе, равенстве и братстве. Одержимый идеей построения коммунизма, Ленин думал главным образом о достижении этой цели. Пути же и средства достижения этой цели его мало волновали.
И не исключено, что, встав на путь террора, массового кровопролития и насаждения всеобщей ненависти, Ленин – человек, в принципе, трусливый, – испугался содеянного. Возможно и то, что большевики (по крайней мере, некоторые из них), в какой-то момент осознав бредовость своей идеи, прибегли к террору и ко всему самому низменному и аморальному в человеке как к единственному и последнему средству своего спасения. Спасения от суда людей, истории и Вечности. Суда, от которого спасения нет.
Наверное, надо вновь и вновь повторять, что насилие и террор ведут в никуда. Тем более это касается государственного терроризма, апологетом и организатором которого был Ленин. Считаясь с невозможностью долго терпеть государственный террор, тоталитарный режим, которые рано или поздно должны привести к политическому, экономическому и духовному краху, основатель большевистской идеологии и его последователи оправдывали себя тем, что все делалось ради будущих поколений. По их мнению, последние будут жить прекрасно, в этаком библейском раю. Ленин в 1920 г. обещал, что через 10–15 лет люди будут жить при коммунизме. Потом срок наступления коммунизма отодвигался. Сталин в 1946 г. обещал наступление царства божия через 4–5 пятилеток. Хрущев в 1962 году провозглашал наступление коммунизма через 20 лет. Даже Ельцин, куда уж какой опытный сотрудник аппарата КПСС, обещал в 1990 г. – хорошо станем жить через год–два. Ныне уже никто ничего не обещает. Впрочем, новоявленный «вождь» красно-коричневых – В. Жириновский все же обещает добиться благополучия в течение 5–6 месяцев (!) методами того же внутреннего и внешнего государственного терроризма, адептом которого был Ленин, «злодейски гениальный Ленин», как его аттестовал хорошо лично знающий вождя большевизма А.Н. Потре-
С. 295
сов. Впрочем, какова политическая трусость коммунистов-ортодоксов?! Исполнение райских обещаний отодвигалось как Лениным, так и Сталиным, и Хрущевым к таким срокам, когда сами пророки, скорее всего, уже намеревались спокойно и сыто отправиться в мир иной.
Вместо коммунизма и райских кущей десятки миллионов репрессированных и загубленных в результате государственного террора. Называются все новые цифры, которые имеют тенденцию расти. Так, А.И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГе», ссылаясь на эмигрировавшего профессора статистики И.А. Курганова, называет цифру почти в 60 миллионов. Эта цифра с 1917 г. до 1959 г. без военных потерь и только от террористического уничтожения, подавлений, массовых расправ, голода, повышенной смертности в лагерях. Страшная цифра.
Он, Ленин, все время рисовал образ «врага» пролетариата. Но в большевистском образе «врага» выступал не только буржуа, с которым следовало вести борьбу не на жизнь, а на смерть. Чиновники объявлялись служителями плутократии, а интеллигенция – лакеями капиталистов и помещиков. Отсюда следовало, что надо вести непримиримую борьбу со всеми этими «врагами». Но не только и не просто помещики, капиталисты, чиновники, промышленники, купцы, священнослужители, полицейские, офицеры – враги пролетариата. Их много больше – они повсюду, во всех областях и уголках. Это и «несознательные» крестьяне и рабочие. Имя им – легион. Но главный «враг» – это частный собственник, рождающий «кулаков» и «кровопийц». А отсюда и следовало ленинское оправдание государственного терроризма, тоталитарного «коммунистического» государства. Отсюда и ленинские попытки все засекретить, чтобы скрыть истину и правду. Ибо жажда власти, а она была доминирующей в большевистской идеологии, росла в обстановке секретности, когда усиливался произвол властей, тенденция к осуществлению цензуры в интересах тоталитарной власти.
Вся история созданных Лениным общества и государства – это яркое свидетельство того, насколько они безобразно и несправедливо устроены. Из них просто изливается яд лжи, они брызжут насилием, террором, безнравственностью, отсутствием элементарной справедливости. И в этих условиях об авторе государственного терроризма писали, кричали, пели: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Сегодня эта фраза звучит как угроза...

Диктатура пролетариата и утопия мировой революции. Ленинские начала международного терроризма
Авторы неисчислимого количества работ о Ленине и о его взглядах на международное значение октябрьского переворота, как правило, огра-
С. 296
ничиваются комментированием ленинского суждения, что русская революция есть образец тактики для всех. О действительных взглядах Ленина на роль переворота 1917 года в подготовке мировой революции предпочитают обычно умалчивать, изображая Ленина в виде миротворца, страстно желающего мира для всех народов.
Не случайно в предисловиях ко многим ленинским томам «полного» собрания его сочинений высвечивается мысль, что Ленин настойчиво проводил политику мирного сосуществования государств с различным социальным строем. На самом же деле ленинские документы, широко известные читателю в усеченном виде, свидетельствуют о противном. Вся теория и практика ленинизма, делающие ставку на разжигание мирового революционного пожара, говорят о том, что идея мирного сосуществования, которая высказывалась Лениным крайне редко, была лишь идеей тактики большевиков, камуфляжем их истинной стратегической задачи. А стратегической задачей и политической линией было всемерное подчеркивание веры в международную пролетарскую революцию, которая, по мнению Ленина, должна произойти в кратчайшее время, даже со дня на день. Отсюда и идейная и практически-политическая поддержка всех революционных процессов, финансирование рабочего движения в Европе и национально-освободительного движения на Востоке, инициирование вооруженных конфликтов, снабжение оружием и деньгами коммунистических партий других стран и т.п. Отсюда и ставка на революционные войны, примером чему может служить и неудачная война с Польшей и попытки спровоцировать социальные перевороты в Италии, Германии и других странах.
Диктатура «пролетариата», установленная в России, и должна была послужить, по Ленину, базой мировой революции пролетариата, сыграть роль орудия и катализатора революционного процесса. С самого начала после октябрьского переворота диктатура «пролетариата» в России рассматривалась как оплот мирового движения против буржуазного строя во всем мире. И этому не мешало высказывание Ленина против идей подталкивания мировой революции, которое содержалось в статье «Странное и чудовищное», опубликованной 28 (15) февраля и 1 марта (16 февраля) 1918 г. В ней Ленин писал: «Может быть авторы полагают, что интересы международной революции требуют подталкивания ее, а таковым подталкиванием явилась бы лишь война, никак не мир, способный произвести на массы впечатление вроде «узаконения» империализма? Подобная «теория» шла бы в полный разрыв с марксизмом, который всегда отрицал «подталкивание» революций, развивающихся по мере назревания остроты классовых противоречий, порождающих революции. Подобная теория была бы равносильна взгляду, что вооруженное восстание есть форма борьбы, обязательная всегда и при всяких условиях. На деле интересы международной революции требуют, чтобы Советская власть, свергнувшая буржуазию
С. 297
страны, помогала этой революции, но форму помощи избирала соответственно своим силам» (35, 403).
Приведенное высказывание было лишь фразой, призванной прикрыть действительное содержание задач диктатуры «пролетариата» в России, ее воистину агрессивный характер. Неправдой было и заявление, что марксизм всегда отрицал подталкивание революций. На самом деле, начиная с «Коммунистического Манифеста», марксизм не только не отрицал подталкивание революций, но и призывал к их скорейшему осуществлению. Что же касается заключительной фразы приведенного положения, то она лишь отражала макиавеллистский смысл слов об избрании формы помощи «соответственно своим силам». Из нее следовало, что если Советская власть обладает достаточной силой для вооруженного вмешательства в дела других государств, то это вполне правомерно.
Поддержка революционных движений в других странах, как задача «пролетарской» диктатуры, вытекала из ленинской идеи о возможности победы социализма первоначально в немногих и даже отдельно взятой капиталистической стране. Так писал Ленин в августе 1915 г. в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы». Позднее, в 1916 г. в статье «Военная программа пролетарской революции» Ленин добавил, что поскольку развитие капитализма совершается в высшей степени неравномерно в различных странах, «социализм не может победить одновременно во всех странах». Но в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» Ленин писал: «Победивший пролетариат этой страны встанет против всего остального мира», разжигая беспорядки и восстания в других странах «или прямо выступая против них с вооруженной силой». Фактически Ленин обосновывал необходимость новой мировой войны во имя интересов международной революции, разжигаемой «пролетариатом», установившим свою диктаторскую власть. Позднее Ленин сам в отчетном докладе VIII съезду РКП(б) признал, что «поставил всемирную диктатуру пролетариата и всемирную революцию выше всяких национальных жертв». И это шло от авторов «Манифеста Коммунистической партии», которые не призывали пролетариат предотвратить войну. Наоборот, для них мировая война – мать мировой революции. Энгельс полагал, что результатами мировой войны будут «всеобщее истощение и создание условий для окончательной победы рабочего класса». При этом он понимал, что такая война, «война бедных против богатых, будет самой кровавой из всех войн, которые когда-либо велись между людьми».
Ленин все это прекрасно понимает и исходит из того, что советский террор должен быть обращен не только против народа своей страны, но и против народов других стран. «Сущность Советской власти, – писал Ленин в работе «Привет венгерским рабочим» 27 мая 1919 г., – выступает теперь тем яснее: никакая иная власть, поддерживаемая трудящи-
С. 298
мися и пролетариатом во главе их, теперь невозможна нигде в мире, кроме как Советская власть, кроме как диктатура пролетариата.
Эта диктатура предполагает применение беспощадно сурового, быстрого и решительного насилия для подавления сопротивления эксплуататоров, капиталистов, помещиков, их прихвостней» (38, 385). «Применение беспощадно сурового, быстрого и решительного насилия» – вот суть идеологии и практики Советов, суть агрессивности диктатуры «пролетариата» на международной арене.
Ленин ждет всемирной революции. Об этом он говорит во многих речах, докладах, отчетах и выступлениях. Он считает непреложным выводом из марксизма близость всемирной революции. Еще в письме к товарищам большевикам, участникам областного съезда Советов северной области, написанном 8 октября 1917 г. (в канун октябрьского переворота), Ленин отмечал: «...Наша революция переживает в высшей степени критическое время. Этот кризис совпал с великим кризисом нарастания мировой социалистической революции и борьбы против нее всемирного империализма...
...Нарастание всемирной революции неоспоримо» (34,385). А в самый канун октябрьского переворота, 10 (23) октября 1917 г., в резолюции на заседании Центрального Комитета РСДРП(б) Ленин писал: «ЦК признает, что как международное положение русской революции (восстание во флоте в Германии, как крайнее проявление нарастания во всей Европе всемирной социалистической революции, затем угроза мира империалистов с целью удушения революции в России)... – все это ставит на очередь дня вооруженное восстание» (34, 393).
Ожидание мировой революции усиливается после октябрьского переворота. Вскоре после него, на заседании ВЦИК 4 (17) ноября 1917 г. в речи по поводу заявления группы народных комиссаров об уходе из Совнаркома, Ленин говорил: «Ту же картину, что и у нас, мы видим сейчас и в Германии. И там нарастает то же глухое недовольство народных масс, которое неизбежно выльется в формы народного движения. Декретировать революцию мы не можем, но способствовать ей можем и мы. Мы поведем в окопах организованное братание, поможем народам Запада начать непобедимую социалистическую революцию» (35, 61). Едва-едва придя к власти, вождь большевиков обещает народам Запада помочь начать победоносную социалистическую революцию. Чем не указание на вмешательство во внутренние дела других государств, на агрессивную сущность диктатуры «пролетариата».
Выше уже говорилось, что ни один из крупных прогнозов Ленина не оправдался. Но он продолжает уверять своих соратников и массы в научном предвидении европейской революции. «Нет сомнения, – писал он в январе–феврале 1918 г. в работе «К истории вопроса о несчастном мире», – что социалистическая революция в Европе должна наступить и наступит. Все наши надежды на окончательную победу со-
С. 299
циализма основаны на этой уверенности и на этом научном предвидении» (35, 252). И в другом месте, в статье «О революционной фразе» (февраль 1918 г.), Ленин писал: «Международная социалистическая революция зреет с каждым месяцем».
Ленин все время опасается, что задержка мировой революции погубит Советскую власть в России, помешает укрепить диктатуру «пролетариата». «Если, – говорил он в политическом отчете Центрального Комитета 7 марта 1918 г. на седьмом экстренном съезде РКП(б), – смотреть во всемирно-историческом масштабе, то не подлежит никакому сомнению, что конечная победа нашей революции, если бы она осталась одинокой, если бы не было революционного движения в других странах, была бы безнадежной». И там же: «...абсолютная истина, что без немецкой революции мы погибли... если немецкая революция не наступит, – мы погибнем» (36, 11, 15). Таким образом, по Ленину, диктатура «пролетариата», победившая в одной стране, должна способствовать победе, по крайней мере, европейской революции. С другой стороны, победа европейской и мировой революции должна усилить и укрепить диктатуру «пролетариата», победившего в одной стране. В том же политическом отчете Ленин затрагивает вопрос о возможности революционной войны, если в Европе начнется революция. Тогда революционной войне, полагал Ленин, будет обеспечено одно сплошное триумфальное шествие.
В ожидании мировой или, по крайней мере, европейской революции зреет мысль об освободительной социалистической войне. В резолюции о войне и мире, принятой 8 марта 1918 г. на седьмом экстренном съезде РКП(б) (часть резолюции написана Г.Я. Сокольниковым и Г.Е. Зиновьевым), говорилось:
«Съезд видит надежнейшую гарантию закрепления социалистической революции, победившей в России, только в превращении ее в международную рабочую революцию-Съезд заявляет, что социалистический пролетариат России будет всеми силами и всеми находящимися в его распоряжении средствами поддерживать братское революционное движение пролетариата всех стран» (36, 35-36).
Как видно, заявления Ленина о всемерной поддержке социалистического пролетариата Европы российской диктатурой «пролетариата» повторяются многократно. Они не случайны. Это – продуманная политическая линия, опирающаяся на все учение о диктатуре «пролетариата». Даже в черновом наброске проекта программы (седьмой экстренный съезд РКП(б)), написанном Лениным не позднее 8 марта 1918 г., было четко зафиксировано: «Поддержка революционного движения социалистического пролетариата в передовых странах в первую голову...
...Поддержка демократического и революционного движения во всех вообще странах, особенно в колониях и в зависимых...
Освобождение колоний» (36, 76)
С. 300
Это написано Лениным не где-нибудь, а в проекте программы РКП(б). И безграничное вмешательство всюду, вплоть до освобождения колоний. В статье «Главная задача наших дней», написанной 11 марта 1918 г., Ленин отмечал, что большевики повсюду бросили клич международной пролетарской революции и, тем самым, бросили вызов империалистическим хищникам. Ленин писал американским социалистам-интернационалистам в мае 1918 г.: «Через американского товарища Альберта Р. Вильямса я шлю свой привет американским социалистам-интернационалистам. Я твердо верю, что в конце концов социальная революция победит во всех цивилизованных странах. Когда она наступит в Америке, она далеко превзойдет русскую революцию» (50, 86). Ни один вариант ленинских предвидений не оправдался. Но словно эйфория охватила теперь уже вождя мирового «пролетариата». Он ждет ежедневно известий о мировой революции. Ленин пишет Я.М. Свердлову и Л.Д. Троцкому 1 октября 1918 г.: «Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших» (50,185). И два месяца спустя, 4 декабря 1918 г. Ленин пишет Джачинто Серрати: «Мы все надеемся, что в Италии и в других странах Антанты скоро начнется пролетарская революция» (50, 215).
Подобных высказываний Ленина много больше. Часть из них выпала из «полного» собрания сочинений.
Можно подвести некоторые итоги:
4 (17) ноября 1917 г. – «...Поможем народам Запада начать победоносную социалистическую революцию».
Январь–февраль 1918 г. – «Нет сомнения, что социалистическая революция в Европе должна наступить и наступит».
Февраль 1918 г. – «Международная социалистическая революция зреет с каждым месяцем».
7 марта 1918 г. – «Мы подходим к мучительному периоду начала международной социалистической революции. Может быть, она победит через несколько недель, даже несколько дней».
7 марта 1918 г. – «...В Европе революция еще не началась, хотя может начаться завтра, и когда начнется, конечно, не будут нас мучить наши сомнения, не будет вопросов о революционной войне, а будет одно сплошное триумфальное шествие».
8 марта 1918 г. – «Съезд заявляет, что социалистический пролетариат России будет всеми силами и всеми находящимися в его распоряжении средствами поддерживать братское революционное движение пролетариата всех стран».
С. 301
Не позднее 8 марта 1918 г. – «Поддержка революционного движения социалистического пролетариата в передовых странах в первую голову...
Поддержка демократического и революционного движения во всех вообще странах, особенно в колониях и зависимых... Освобождение колоний».
11 марта 1918 г. – «Мы бросили повсюду клич международной революции. Мы бросили вызов империалистическим хищникам всех стран».
Май 1918 г. – «Я твердо верю, что в конце концов социальная революция победит во всех цивилизованных странах. Когда она наступит в Америке, она далеко превзойдет русскую революцию».
I октября 1918 г. – «Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших».
22 октября 1918 г. – «Теперь для всех становится ясным, что революция во всех воюющих странах неизбежна. Она назревает не по дням, а по часам. Никогда мы не были так близки к мировой революции, никогда не было так очевидно, что русский пролетариат установил свое могущество, и за нами пойдут миллионы и десятки миллионов мирового пролетариата. Германская революция разразится с такой силой и организованностью, что разрешит сотню международных вопросов».
4 декабря 1918 г. – «Мы все надеемся, что в Италии и в других странах Антанты скоро начнется пролетарская революция».
II апреля 1919 г. – «Мы обещали, что начинаем революцию, которая станет мировой, и она началась. Международное положение наше блестяще. Теперь только несколько месяцев отделяют нас от победы над капитализмом во всем мире».
16 июля 1919 г. – «С уверенностью говорим, что этот июль – последний тяжелый июль, а следующий июль мы встретим победой международной Советской Республики».
17 июля 1919 г. – «Недалек день, когда вся Европа соединится в единую Советскую Республику».
22 ноября 1919 г. – «Социалистическая революция зреет в Западной Европе не по дням, а по часам. То же происходит в Америке и в Англии».
Эта уверенность в близости мировой революции основывалась не только на утопических надеждах Ленина. Она опиралась на деятель-
С. 302
ность российской «пролетарской» диктатуры, финансировавшей и вооружавшей коммунистов различных стран. Но, увы, вопреки ожиданиям мировая революция не наступала. 5 июля 1921 г. Ленин констатирует, что в «капиталистических странах после заключения мира, как бы плох он ни был, вызвать революцию не удалось». Большевики стремились вызвать мировую революцию, поскольку считали, что диктатура «пролетариата» утвердиться в одной стране не может, что для этого необходимы совместные действия пролетариата в международном масштабе. Отсюда и военные усилия Советской власти, которая, используя Красную Армию, свергла социал-демократическое правительство в завоеванной Грузии и куда для наведения «порядка» был послан Орджоникидзе.
Принятая Декларация об образовании Советского Союза на деле означала открытое и прямое объявление войны всему миру со стороны Советской России. Она объявляла, что СССР означает только первый шаг в создании Всемирной Советской социалистической республики. Заранее намечалось увеличивать состав Советского Союза до тех пор, пока весь мир не войдет в состав СССР. Эта Декларация – документ о главной цели Советского Союза – подчинить себе все остальные государства. Так, диктатура «пролетариата» в советской стране показывала всему миру свои агрессивные зубы. С этой точки зрения весьма показательна клятва Сталина в его речи по поводу смерти Ленина на II Всесоюзном съезде Советов 26 января 1924 г. «Уходя от нас, – говорил Сталин, – товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять союз республик. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь» (Сталин И.В. Соч. Т. 6. С. 49). И он расширил состав СССР, включив в него посредством агрессии Молдавию, Эстонию, Литву и Латвию. Сталин делал все, чтобы направить армии СССР на Запад с целью советизировать всю Европу. Именно он был одним из инициаторов второй мировой войны, рассчитывая на ее пожарищах создать мировую республику Советов. Виктор Суворов, бывший советский разведчик, ушедший на Запад и выпустивший книгу «Ледокол», опираясь на различные свидетельства, показал, что Сталин готовил грандиозный поход для завоевания Европы. Начаться поход должен был месяцем позже июня 1941 г. вероломным ударом сталинских армий. Но хотя его подготовка шла полным ходом, она не была завершена, когда Гитлер нанес свой неожиданный удар.
Ленин в речи на первых московских советских командных курсах 15 апреля 1919 г. говорил: «Каждый день приносит известие, что то там, то здесь поднято красное знамя освобождения. На ваших глазах образовалась советская республика Венгрии, Советская Бавария, Третий, Коммунистический Интернационал, и вы в скором времени увидите, как образуется Всемирная Федеративная Республика Советов.
С. 303
Да здравствует Всемирная Федеративная Республика Советов» (38, 299–300). А в письме к голландским коммунистам 14 октября 1919 г. Ленин отмечал: «Советский строй повсюду стал для рабочих масс практическим лозунгом. Это огромный всемирно-исторический шаг вперед. Победа международной пролетарской революции несмотря ни на что неизбежна» (51, 57).
Хотя ставка на мировую революцию не оправдалась, и Ленина по этому поводу обуревали сомнения, вождь мирового пролетариата, судя по воспоминаниям Бухарина, который навещал больного Ленина в Горках в последние месяцы жизни, продолжал рассчитывать на мировую революцию. Но сроки отодвигались, и речь шла не о неделях или нескольких месяцах, а об исторической перспективе. Показательно то, что даже последний публичный доклад Ленина на IV конгрессе Коминтерна в ноябре 1922 г. назывался «Пять лет российской революции и перспективы мировой революции».
Ленин все делал для того, чтобы финансировать и вооружить пролетарскую революцию на Западе. В письме Я.Д. Берзину 1 ноября 1918 г. говорилось: «К Вам едут дельные товарищи. Денег не жалеть, особенно через них, для пропаганды во Франции» (50, 201). 17 января 1918 г. Ленин обращается в Народный комиссариат по военным делам: «Прошу выдать комиссару Финляндской железной дороги 25 000 винтовок и 30 пулеметов, необходимых для защиты русских солдат в Финляндии от зверств белогвардейских буржуазных отрядов». 25 000 винтовок и 30 пулеметов – это вооружение для целой дивизии. Ясно, что дело заключалось в вооружении финских коммунистов в целях подготовки революции в Финляндии. А вот уже и прямое признание цели, во имя которой оказывалась помощь оружием финнам. Оно содержится в записке К,А. Мехоношину – члену Всероссийской коллегии по формированию РККА. «Тов. Мехоношину. Податель – тов. Рахья, старый партийный работник, лично мне известный, заслуживающий абсолютного доверия. Крайне важно помочь ему (для финского пролетариата) выдачей оружия: ружей около 10 000 с патронами, около 10 трехдюймовых пушек со снарядами.
Очень прошу выполнить, не убавляя цифр» ( 50, 27). И сколько таких записок, опубликованных и еще ждущих своего опубликования.
Недавно стал известен важный документ, хранящийся до последнего времени в партийных архивах:
Финляндская Коммунистическая партия В Совет
Петроград июня 12-го 1920 г. Народных Комиссаров
Центральный Комитет
...Просим для ведения коммунистической пропаганды и просветительской работы в Финляндии и среди финнов в Скандинавии, Аме-
С. 304
рике и в других странах отпустить драгоценности – как-то: золото, платина или драгоценности вообще, всего на сумму десяти (10) миллионов финских марок.
Кроме того, в первую необходимость требуется один (1) миллион финских марок для выкупа акций, дабы захватить в свои руки типографии официальных правых социалистических газет, без которых издание коммунистической литературы не является возможным, так как ни в одной зависимой от буржуазии и правых социалистов типографии невозможно печатать коммунистическую литературу и листовки.
В ожидании благоприятного ответа пребываю
с коммунистическим приветом
(Председатель Э.А. Рахья)»
На письме резолюция Ленина: «...Поддерживаю просьбу (финских товарищей). Прошу ускорить удовлетворение... созвониться сегодня.
18/VI – Ленин» (РЦХИДНИ, фонд 2, оп. 2, дело 1299).
Так разоренная и голодающая Россия тратила свой золотой запас на поддержку революционного движения в других странах, так диктатура «пролетариата», установленная в России, была обращена во вне, проявляла свой милитаристский характер и агрессивную сущность, сохранявшиеся во все периоды функционирования Советского государства.
Ленин не терял надежды на подъем революционного движения в Европе. 18 марта 1919 г. он телеграфировал шифром члену Реввоенсовета Южного фронта Сталину (эта телеграмма хранится в ленинском секретном фонде): «Главком вполне прав, что операцию на Крым нельзя затягивать... Только что пришло известие из Германии, что в Берлине идет бой, и спартаковцы завладели частью города. Кто победит, неизвестно, но для нас необходимо максимально ускорить овладение Крымом, чтобы иметь вполне свободные руки, ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам. Ленин» (Цит. по: Латышев Анат. Красное знамя для Тадж-Махала // Новое время. 1993. № 34. С. 50). Это прямое указание Ленина на то, что войска Красной Армии следует использовать для поддержки коммунистической революции в Германии.
Однако выступление спартаковцев в Германии потерпело поражение и потому не состоялся планировавшийся Лениным поход Красной Армии в Германию. Были подавлены и возникшие на короткий срок советские республики в Венгрии, Словакии, Баварии. Развитие событий на Западе не сулило особых перспектив, и Ленин обращает свои взоры на Восток, не забывая, разумеется, о Западе.
С. 305
20 февраля 1919 г. заместитель Народного Комиссара по Иностранным Делам Л. Карахан направил следующий документ:
«Срочно. Совершенно секретно. В Совет Народных Комиссаров Тов. Председателю СНК В.И. Ленину.
Представление об отпуске Народному Комиссариату по Иностранным Делам 200 000 (двести тысяч) рублей на поддержание рабочих организаций Востока, посылку агитаторов и для целей пропаганды на Востоке, – на первую четверть года, январь–март 1919 г.
Мотивировка
В настоящее время Народный Комиссариат по Иностранным Делам оказывает финансовую помощь китайской рабочей организации и корейскому национальному союзу...
Народным Комиссариатом по Иностранным Делам от времени до времени посылаются на Дальний Восток китайские и корейские агитаторы, задачей которых является установление связи с пролетарскими демократическими организациями на Дальнем Востоке. Стоимость каждого агитатора с премией при возвращении обратно определяется: в Северный Китай и Корею по 10 000 руб., в Южный Китай 20 000 руб., такие же командировки предполагаются в Персию и Индию, для каковой цели Народный Комиссариат по Иностранным Делам приглашает через индийскую делегацию и союз персидских граждан, лиц с мест. Отправка их предполагается в ближайшем будущем.
Народный Комиссариат по Иностранным Делам просит о срочном ассигновании вышеуказанной суммы на первую четверть года.
Заместитель Народного Комиссара
по Иностранным делам
Л. Карахан
Заведующий отделом Востока Вознесенский
На документе рукой Ленина написано: «В СНК», что означало «на рассмотрение в Совнарком» (ЦПА ИМЛ, фонд 2, оп. 2, дело 1318. Цит. по: Новое время. 1993. № 34. С. 50-51).
В «секретном» фонде Ленина хранится и другое письмо, написанное рукой Ленина осенью 1919 г. отправлявшемуся в Туркестан Шалве Элиаве:
«16/Х
Т. Элиава! В Туркестане необходимо спешно создать хотя бы маленькую, но самостоятельную базу: делать патроны (станки посылаем), ремонтировать военное снаряжение, добывать уголь, нефть, железо.
С. 306
С Рудзутаком я договорился, он едет 17/Х и везет кое-что. Изо всех сил нажмите и по радио шифром извещайте меня и кого следует.
Денег мы не пожалеем, пошлем довольно золота и золотых иностранных монет, если вы наляжете на то, чтобы покупать (от английских солдат и офицеров, от купцов, через Индию и тому под[обное] военное снаряжение, а равно иметь через Персию, через Индию и т.п. отношения с Европой и Америкой. Для этого надо тотчас начать искать преданных людей, способных пробраться в соответствующие приморские пункты и оттуда найти связи с пароходами нейтральных стран, с купцами, матросами, с контрабандистами и прочее. Вести дело, конечно, архиконспиративно (как умели при царе работать). Оружие, связи с Америкой и с Европой, помощь народам Востока в борьбе с империализмом...
Привет. Ленин»
(ЦПА ИМЯ, фонд 2, оп. 2, дело 202. Цит. по журн.: Новое время. 1993. № 34. С. 50-51).
Как видно из приведенных документов, первое государство диктатуры «пролетариата» распространяло свои щупальца повсюду и на Западе и Востоке: Германия, Польша, Китай, Корея, Персия и Индия и т.д. – все оказалось в сфере интересов Советской России, все средства, вплоть до использования контрабандистов, оказывались приемлемыми, лишь бы разжечь пожар мировой революции. О каком же мирном сосуществовании могла идти речь? Все шло к развязыванию всеобъемлющей агрессии со стороны Российской диктатуры «пролетариата» по отношению ко всем странам. Так проявлялась на деле милитаристская агрессивная сущность государства «пролетарской» диктатуры.
К осени 1920 г. интерес Ленина и партии к разжиганию революционного пожара в Азии несколько остыл. Это было связано с обострением советско-польских отношений. Как вспоминал тогдашний председатель Коминтерна Г. Зиновьев, в дни работы II конгресса Коминтерна в зале конгресса висела карта «мировой революции», и каждое утро делегаты съезда отмечали на ней путь Красной Армии к Варшаве и далее на Берлин. Даже после неудач Красной Армии под Варшавой Ленин продолжал планировать экспорт революции на Запад: против Польши и Германии, Венгрии и Чехословакии, но вовсе не на Восток. В недавно опубликованной, долгие годы скрываемой стенограмме речи Ленина на IX конференции РКП(б) 22 сентября 1920 г. Ленин заявил: «Оборонительный период войны со всемирным империализмом кончился, и мы можем и должны использовать военное положение для начала войны наступательной...» Но «наступательную войну» Ленин продолжал планировать в этой речи на Запад, главным образом, против Польши и Германии, Чехословакии и Венгрии.
С. 307
В журнале «Исторический архив» № 1 за 1992 г. впервые опубликовано выступление Ленина с политическим отчетом ЦК РКП(б) и его заключительное слово в прениях по отчету на проходившей 22–25 сентября 1920 г. в Москве IX Всероссийской конференции РКП(б). Этот доклад скрывался в бункерах Центрального партийного архива в течение 70 лет в связи с тем, что проливал свет на действительные взгляды вождя большевиков на характер гражданской войны, темпы и перспективы мирового революционного процесса, роли Советской Республики и зарубежного пролетариата в развитии этого процесса. Эти документы свидетельствуют о том, что Ленин продолжает осенью 1920 г. питать надежду на скорую мировую революцию. События в России характеризовались в этом отчете как начальный этап мировой революции. С этой позиции оценивалась война с Польшей как первая и неудачная попытка коммунистов России подтолкнуть развитие революционного процесса в иных странах.
В политическом отчете Ленин говорил: «Перед нами стоял вопрос – принять ли это предложение (нота Керзона. – Э.Р.), которое давало нам выгодные границы, и, таким образом, встать на позицию, вообще говоря, чисто оборонительную, или использовать тот подъем в нашей армии и перевес, который был, чтобы помочь советизации Польши. Здесь стоял коренной вопрос об оборонительной и наступательной войне, и мы знали в ЦК, что это новый принципиальный вопрос, что мы стоим на переломном пункте всей политики Советской власти» (Ленин В. И. Политический отчет ЦК РКП(б). Стенограмма выступления на IX конференции РКП(б) 22 сентября 1920 г. // Исторический архив. 1992. № 1. С. 15). Пожалуй, это первый случай, когда Ленин прямо говорит о роли Красной Армии в деле советизации Польши, т.е. по сути дела об экспорте советской революции.
Далее Ленин продолжал: «Перед нами встала новая задача. Оборонительный период войны со всемирным империализмом кончился, и мы можем и должны использовать военное положение для начала войны наступательной. Мы их побили, когда они на нас наступали. Мы будем пробовать теперь на них наступать, чтобы помочь советизации Польши. Мы поможем советизации Литвы и Польши, так говорилось в нашей резолюции.
...Мы решили использовать наши военные силы, чтобы помочь советизации Польши...
...Между собой мы говорили, что мы должны штыками пощупать – не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше...» (там же, с. 16). Теперь речь шла уже и о том, чтобы помочь советизации не только Польши, но и Литвы. Ленин ясно говорит о распространении советской экспансии на Запад. По сути дела речь шла об агрессии против других государств, агрессии, осуществляемой государством диктатуры «пролетариата».
С. 308
Ленин думал (если он действительно так думал) осчастливить все человечество. Россия была для него лишь плацдармом для мировой революции. Некоторые исследователи полагают, что этот вариант не был уж столь утопическим, что Европа при броске красной конницы к Варшаве в 1920 г. была недалека от реализации ленинского плана. Лишь впоследствии Сталин в какой-то мере поменял приоритеты местами: международное революционное движение (начало было положено Коминтерном) должно было обслуживать интересы цитадели трудящихся – Советы, их общее «отечество». Но все же задача мировой революции, наступающей из советской державы, оставалась важнейшей. Она и служила делу «интернациональной» помощи в целях вмешательства во внутренние дела других государств, призвана была оправдать милитаристскую, агрессивную политику бывшего Союза.
Политический отчет ЦК РКП(б), сделанный Лениным на IX конференции РКП(б) – многоплановый документ, нуждающийся в дальнейшем обсуждении, и потому продолжаем его цитирование, раскрывающее многие, прежде недостаточно известные, грани внешней политики государства «пролетарской» диктатуры. «Таким образом получилось, – говорил Ленин, – что мы имели силу и значительную силу против Антанты. И в то же время мы Керзону ответили – «Вы ссылаетесь на «Лигу наций». Но что такое «Лига наций»? Она плевка не стоит. Еще вопрос, кто решит судьбу Польши? Вопрос может решиться не тем, что скажет «Лига наций», а тем, что скажет красноармеец». Вот, что мы ответили Керзону, если перевести нашу ноту на простой язык» (там же, с. 18). Приведенные высказывания Ленина на IX конференции РКП(б) – яркое свидетельство агрессивной сущности Советского государства. И эта агрессивная суть вытекала из ленинского учения о диктатуре «пролетариата» и его практической деятельности.
В совокупности с другими документами выступление Ленина на этой конференции проливает свет на то, кто инициировал советско-польскую войну. В дополнение к уже приведенным раньше документам Ленина сошлемся на его телеграмму Троцкому 27 февраля 1920 г.: «Надо, – телеграфировал Ленин, – дать лозунг подготовиться к войне с Польшей» (51,147). А в телеграмме КБ. Радеку (Смилге для Радека) 19 августа 1920 г. Ленин писал: «Ваши соображения учитываем. Прошу Вас, раз Вы едете к Дзержинскому, настоять на беспощадном разгроме помещиков и кулаков побыстрее и поэнергичнее, равно на реальной помощи крестьянам панской землей, панским лесом» (51, 264).
Ленин и создал Коминтерн, который определял сам себя как всемирную коммунистическую партию и поставил своей целью создать мировое Советское государство. Бухарин, один из ведущих теоретиков российских коммунистов, в газете «Правда» провозгласил лозунг «Непосредственно к стенам Парижа и Лондона». Но на пути Красной Армии – Польша. Чтобы подойти к стенам Парижа и Лондона и за-
С. 309
жечь пожар мировой революции, надо было сокрушить независимую Польшу и Германию. В этом и была главная причина советско-польской войны, закончившаяся сокрушительным поражением Советов.
В упомянутом политическом отчете Ленина на IX конференции РКП(б) 22 сентября 1920 г. говорилось: «Когда немецкие левые договорились до такой нелепости, что не нужно гражданской войны, а напротив, нужна общенародная война против Франции – это была неслыханная глупость. Так ставить вопрос, – это граничило с изменой. Без гражданской войны Советскую власть в Германии не получишь» (там же, с. 19). Наконец, приведем последнюю цитату из политического отчета Ленина IX конференции РКП(б). «...Можно сказать, что международная обстановка совершенно независимо от наших шагов в Польше рождает новую международную революцию и что итальянская революция получила новый размах. Если бы была еще советская Польша, или советская Венгрия, было бы еще лучше. Отнюдь не зарекаемся, что завтра [не] рискнем и за Венгрию. Я уверен, что конференция согласится с нами в этом отношении. Но мы скажем, что рискнем таким образом, чтобы с каждым удвоенным шагом будем помнить, где остановиться. Будем рисковать, рассчитывая помочь Италии, хотя, к сожалению, сейчас это практически невозможно» (там же, с. 28).
Вмешательство российской диктатуры «пролетариата» повсюду было делом рук Ленина – идеолога мировой революции. Достаточно сказать, что Ленин вопреки возражениям большинства ЦК и даже Троцкого настоял на наступлении Красной Армии на Варшаву и далее на Берлин во время советско-польской войны летом 1920 г. Три года спустя Ленин опять обращает свои взоры на Восток, думая, видимо, что туда будет прокладываться маршрут мировой революции. В одной из последних своих статей – «Лучше меньше, да лучше», написанной 2 марта 1923 г., Ленин отмечал: «Исход борьбы зависит, в конечном счете, от того, что Россия, Индия, Китай и т.п. составляют гигантское большинство населения. И именно это большинство населения и втягивается с необычайной быстротой в последние годы в борьбу за свое освобождение, так что в этом смысле не может быть ни тени сомнения в том, каково будет окончательное решение мировой борьбы. В этом смысле окончательная победа социализма вполне и безусловно обеспечена» (45, 404).
Не только Ленину, но и его окружению международная победа революции казалась близкой. Руководители большевистской партии постоянно высказывались в пользу прямого вмешательства в политическую жизнь стран Запада и Востока в целях реализации утопической мессианистской идеи мирового Советского государства. В августе 1919 г. Троцкий предлагал организовать поход Красной Армии в Индию через Афганистан. Бухарин на IV конгрессе Коминтерна отстаивал право «пролетарского» государства на интервенцию. Он гово-
С. 310
рил: «В «Коммунистическом Манифесте» сказано, что пролетариат должен завоевать весь мир, но ведь этого же не сделаешь движением пальца, тут необходимы штыки и винтовки. Да, распространение Красной Армии является распространением социализма, пролетарской власти, революции».
Конечно, еще много документов ждут своего часа. Их публикация прольет свет на многие аспекты ленинских идей о государстве диктатуры «пролетариата». Не случайно директор ИМЭЛа Г.Л. Смирнов в упомянутой записке ЦК КПСС «О неопубликованных документах В.И. Ленина», писал: «Что касается документов, относящихся к конкретной политической деятельности В.И. Ленина как руководителя государства, то среди них имеются такие, публикация которых вызвала бы весьма неоднозначную реакцию в современной общественно-политической ситуации...
...Так имеются документы, содержание которых может быть истолковано как поощрение насильственных действий против суверенных государств: Индии, Кореи, Афганистана, Англии, Персии, Турции, Греции и др. (оказание помощи оружием и деньгами отрядам, ведущим революционную борьбу в тех или иных странах: помощь оружием афганским повстанцам, помощь персидским революционерам, ассигнование на революционную деятельность в Монголии, финансирование, к примеру, 10 млн. рублей финским коммунистам и т.д.» (Исторический архив. 1992. № 1. С. 217). Здесь мы встречаемся с запоздалыми признаниями, которые изобличают агрессивную деятельность большевистской партии, государства диктатуры «пролетариата» и их вождя Ленина. Документы эти скрывались для того, чтобы не портить божественного ореола вокруг имени Ильича. Это – колоссальные денежные вливания на деятельность различных коммунистических и прокоммунистических организаций в различных странах мира, как на Западе, так и на Востоке. Это – прямая помощь оружием различным повстанческим отрядам и т.д.
Этой цели и служил созданный Лениным Коминтерн, ставший фактически международной секцией РКП(б). С его помощью Ленин настойчиво, чтобы не сказать навязчиво, пытался инициировать революционную ситуацию всюду, где это было возможно. В июле 1920 г. Ленин шлет шифрованную телеграмму Сталину в Харьков: «Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрять революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию...». Что не удалось Ленину, удалось двадцать пять лет спустя его преемнику Сталину и что принесло неисчислимые беды народам стран Центральной и Восточной Европы.
Для реализации ленинских целей в страны Запада и Востока ехали эмиссары Советской России и Коминтерна, а Нарком финансов по
С. 311
распоряжению правительства, возглавляемого Лениным, ассигновал миллионы рублей золотом для разжигания «мировой революции».
Эта ленинская линия на экспорт мировой революции любыми способами прослеживается на всей истории Советского государства диктатуры «пролетариата» или, как его начали называть со времени XXII съезда КПСС, «общенародного социалистического государства». В распоряжении автора настоящей работы находились документы, собранные в Конституционном суде Российской Федерации по делу Коммунистической партии Советского Союза. Автор знакомился с ними в августе–сентябре 1992 г. Вот некоторые выписки.
«Протокол № 73 заседания Политбюро ЦК от 31.07.87 г. «О поставке Ливии боеприпасов» и т.д...
Йеменской Арабской республике. НДРА. Африканскому национальному конгрессу, Южной Америке».
«Протокол № 91 заседания Политбюро ЦК от 11.11.87 г. «О безвозмездной поставке в Анголу для СВЛПО специмущества».
«Протокол № 272 Политбюро ЦК от 20.10.85 г. о поставке Иракской республике специмущества» и т.д.
Так, государство диктатуры «пролетариата» заряжало оружием и деньгами коммунистические, прокоммунистические и иные движения чуть ли не всего мира. Надо ли удивляться созданию грандиозного ВПК СССР, который работал на самых быстрых оборотах, и низкому жизненному уровню населения бывшего СССР. Ведь все шло на агрессивные цели, на поддержание напряжения почти во всех уголках земного шара, на поддержку вооруженных отрядов на Кубе, в Никарагуа, в Эфиопии, Камбодже, Вьетнаме, Индонезии, отрядов коммунистических и националистических сил.
Значительный интерес представляет информация бывшего Генерального прокурора Российской республики В.Г. Степанкова, которая ввиду ее важности приводится полностью.
«Прокуратура Конституционный суд
РСФСР РСФСР
Информация
о ходе исполнения Указа
Президента России от 23.08.91 г.
в части расследования фактов
антиконституционной деятельности КПСС
Ежегодно Политбюро ЦК КПСС по предложению международного отдела ЦК КПСС определяло расходную смету фонда, устанавливая конкретные суммы для передачи зарубежным партиям и движениям...
С. 312
С 1981 года по 1990 год (10 лет) КПСС оказывала финансовую помощь 98 партиям и движениям стран всех континентов. 23 европейским, 16 азиатским, 27 африканским, австралийской.
Общая сумма валютных денежных средств, безвозмездно переданных зарубежным партиям и движениям за указанный период, составила более 205 млн. долларов. Свыше 80 % этой суммы были изъяты из государственного фонда СССР.
В валютном плане страны, ежегодно утверждавшемся Совмином СССР, выделялась валюта по статье «На специальные цели».
Генеральный прокурор Российской республики В.Г. Степанков»
Другой документ.
«КПСС Центральный Комитет
Совершенно секретно Особая папка № П230/34 тт. Андропову, Пономареву
Выписка из протокола № 230 заседания Политбюро ЦК КПСС от 29 декабря 1980 г.
Вопрос международного отдела ЦК КПСС 1. Оказать финансовую помощь на 1981 год Компартии США 2 000 000 долларов Французской компартии 2 000 000 долларов
Всего 58 компартий.
2. Передачу средств поручить Комитету государственной безопасности СССР.
Секретарь ЦК»
Подобных документов много. Они свидетельствуют о регулярном финансировании различных партий и движений не просто в целях экспорта «пролетарской» революции, но и в претензиях бывшего СССР на мировое господство.
Поражает цинизмом следующий документ.
«Совершенно секретно Президиум Центрального Комитета КПСС экз. 3 тов. Маленкову Г.М.
тов. Хрущеву Н.С.
Министерством Внутренних дел СССР агентурным путем разведан один из крупнейших складов боеприпасов и горюче-смазочных материалов американских войск в Австрии, расположенный близ местечка Рум (район гор. Иннсбрук) во французской оккупационной зоне.
С. 313
Разведкой установлено, что на территории склада находится: артиллерийское вооружение, большое количество боеприпасов, бензина...
Одновременно агентурой найдена возможность проникнуть на этот склад и заложить в штабеля с бензином взрывные снаряды.
Представляя Вам план операции по диверсии, просим санкционировать ее проведение.
С. Круглов А. Панюшкин
12 декабря 1953 г. Верно
№ 1958/к Печать».
Так осуществлялся экспорт «пролетарской» революции. Достаточно вспомнить различные агрессивные действия правительства, возглавляемого Лениным, против независимых государств. Достаточно сказать и об участии Союза в венгерских событиях 1956 года, в Чехословакии в 1968 году и уже в совсем недавнем прошлом вторжении советских войск в Афганистан. Так ленинские мифы и утопию о мировой «пролетарской» революции пытались реализовать в различных условиях разные вожди большевистской партии, начиная с Владимира Ильича Ленина. Экспорт революции, экспансионизм и всемирная агрессия – все это детища диктатуры «пролетариата», детища осуществления ее утопической задачи: создание мирового коммунистического тоталитарного господства.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В предложенной читателю книге приводится анализ ленинской идеологии как совокупности мифов, отражавших представления Ленина о прошлом и будущем обществе и государстве. Многие марксистские догмы: о частной собственности, революционном насилии, классовой борьбе, исторической миссии пролетариата, неизбежности и необходимости завоевания им политической власти и другие, непосредственно относящиеся к проблеме государства, были усвоены Лениным и превращены им в соответствующие мифы. Это мифы об исторической миссии русского рабочего класса, о государстве – собственнике основных средств производства, о государстве диктатуры пролетариата как политическом переходном периоде к коммунизму, о возможности установления диктатуры пролетариата первоначально в одной отдельно взятой стране и др.
Конечно, в марксизме-ленинизме и особенно именно в ленинизме можно вычленить множество и других мифов. Рассмотреть их все и дать им надлежащую оценку в одной работе практически невозможно. Поэтому в данной книге были рассмотрены лишь те большевистские мифы, мифы в ленинской интерпретации, которые имеют существенное значение для выявления действительной сути взглядов Ленина на государство.
В работе анализируется также роль Ленина как основателя тоталитарного политического режима и организатора государственного террора в России, рассматриваются как идейные истоки и причины государственного терроризма, так и непосредственная реализация Лениным идей насилия и террора. Ведь именно Ленин обосновывал в своих многочисленных работах «необходимость» безграничного тотального насилия со стороны большевистской партии и большевист-
С. 315
ского государства и применил на практике свои политические идеи, организовав неслыханный дотоле в истории массовый террор в масштабе огромного государства.
Содержание данной книги свидетельствует о том, что за ленинскими словами о демократии для большинства народа и диктатуре «пролетариата» над «эксплуатирующим» меньшинством скрывалось отстаивание безбрежной большевистской диктатуры, тоталитарного режима. Именно такой режим и был создан сразу же после октябрьского переворота и непрерывно усиливался, «совершенствовался» в годы правления Ленина и особенно при его преемниках. О сталинизме нельзя говорить как о чем-то напрочь отличном от ленинизма. Сталинизм был лишь одним из этапов большевистской государственности, сконструированной Лениным идеологически и практически. Идейные корни у них были одни и те же. Чудовищные сталинские репрессии конца двадцатых, тридцатых и последующих годов были лишь продолжением и развитием того террора, который был начат в октябре 1917 г. и развернут в период гражданской войны Лениным. Провозглашенный когда-то большевистской партией лозунг: «Сталин – это Ленин сегодня» вполне отвечал действительному соотношению сталинизма и ленинизма. В данной книге на основе ленинских документов показано, что государственный терроризм, ставший основой политической жизни бывшего Союза, прямо вытекает из теории и практики большевизма, из тех положений, которые были сформулированы Лениным в различных его работах.
Еще не так давно я по-иному оценивал государственно-правовые взгляды Ленина и его роль в историческом процессе вообще и в истории послеоктябрьской России в особенности. К сожалению, большинство людей в бывшем Союзе не видело того, что должно было бросаться в глаза. За деревьями не видели леса. Но с того времени утекло немало воды. Под давлением новых фактов и иного, непредвзятого подхода ко всему ленинскому идеологическому и практическому, политическому «наследию» я отказался от бытовавшей прежде стереотипной точки зрения и сожалею, что за громкими фразами о демократии для «народа» не разглядел в прежнее время звериного оскала зловещей утопии, основанной на мифах классовой борьбы, классовой ненависти и диктатуры «пролетариата». Нынешняя точка зрения – результат кардинального пересмотра всех моих взглядов на марксизм-ленинизм, переворота в моем мировоззрении, выстраданного при новом тщательном изучении ленинских работ и новейших архивных материалов, публикаций последних десяти лет.
Ленинизм был объявлен государственной идеологией со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Кто после этого мог в бывшем СССР или в странах-сателлитах заявить, что не разделяет идей большевизма? Ведь тогда вопрос о признании или непризнании
С. 316
взглядов Ленина на государство и политическую практику переходил из сферы политики в ведение КГБ и тому подобных учреждений.
Теперь большинству людей ясно, что Ленина возвели в божество и предписали ему поклоняться. В этом был грешен и я. Однако не следует забывать того, что непокорных или отказывающихся верить в нового идола отправляли в ГУЛАГ или просто ставили к стенке. Но нет богов среди людей. И всякое обожествление той или иной личности в конечном счете ведет к ее бесконтрольной власти над другими людьми, к тирании и террору.
Ленин боялся насилия «эксплуататоров» и хотел заменить его диктатурой «пролетариата». Но стремление завоевать власть и спастись от страха путем нового насилия над другими людьми – это ложный путь. Хотя нельзя не учитывать, что Ленин, видимо, хотел счастья для всех тех, кого он именовал пролетариатом. В то же время он считал, что это счастье можно творить на насилии, терроре, на крови.
Мы должны хорошо знать и помнить истинное содержание большевистских взглядов на государство и политическую практику ленинского террора. Прекрасно сказал американский философ Сантаяна: кто хочет забыть прошлое, тот рискует пережить его во второй раз.
Ленинский государственный террор и его политические идеи объясняются прежде всего тем, что Ленин – тип верующего фанатика, который твердо и догматически уверовал в марксизм в своей большевистской интерпретации. Из людей такого типа и выходят ленины и гитлеры. Не будучи серьезными теоретиками, такие фанатики оказывают куда большее влияние на судьбы человечества, чем гении разума и мудрости.
Конечно, многие из современников и бывшей ленинской гвардии знали правду о Ленине. Но вплоть до конца 80-х годов, годов перестройки, большевистский террор погружал советское общество в состояние прострации. Десятки лет продолжал звучать лишь официальный голос.
Начатки гласности пробудили многих советских людей. Начали появляться суждения в бывшем Союзе, соответствующие, пусть и неполной, но истине, созвучные тем исследованиям, которые уже были на Западе. Начали спадать шоры с меня, также одержимого страхом за свою судьбу и судьбу семьи.
Я вырос в городе, славившемся своим интернационализмом, в Баку. Кончил школу, учился на юридическом факультете. Потом был фронт, ранения, снова учеба и окончание юридического института. С детства вся окружающая среда воспитывала меня в духе коммунизма. И я верил в коммунизм, считал Ленина богочеловеком.
Доклад Хрущева на XX съезде КПСС заставил содрогнуться; он положил начало исцелению. Пелена начала спадать. Конечно, путь к исцелению не был легким. Но я его выстрадал. В годы перестройки по-
С. 317
лучил доступ к тщательно скрываемой до того времени литературе. Постепенно оцепенение спало, и я начал заново читать то, что прежде почитал священными текстами. В результате нового изучения ленинских сочинений я пришел шаг за шагом к пересмотру всех прежних моих взглядов. Наступила полная переоценка моих взглядов на Ленина и большевизм.
Нам надо лечиться от большевизма терпимостью друг к другу, обрести совесть и стыд, лечиться культурой и строжайшим соблюдением законности.
Поскольку это важно, повторяю, что я долгие годы был правоверным марксистом-ленинцем. Верил в правоту Маркса и Ленина. Правда, многое вызывало непонимание, а то и просто сомнения. Но стены большевизма пали для меня только в последнее десятилетие под натиском новых собственных исследований, новых публикаций, освобожденных из заточения в партийных архивах. Хотя я и почувствовал, что начинаю избавляться от страшного миража и догм, порвать с ними я смог только в последние годы. Может быть, прежде всего, потому, что раньше нельзя было и думать о том, чтобы поделиться новыми мыслями с кем-либо из своих коллег. Явно не хватало мужества. Слишком глубоко сидел во мне страх, порожденный тоталитарной системой. Ведь господствовал безграничный тотальный страх, знакомый в СССР каждому.
Лишь в последние годы, после чтения недоступной прежде литературы, посещения Соединенных Штатов Америки, а затем после переезда в 1991 г. в Чехословакию, новые мысли нахлынули с такой силой, что я решил реализовать план задуманной уже раньше книги «Ленинская мифология государства». Тогда мною были вновь проштудированы все пятьдесят пять томов полного собрания сочинений Ленина и соответствующая литература. Изучая теперь «полное» собрание сочинений вождя большевизма, я увидел то, что прежде оставалось незамеченным. Иными словами, я читал Ленина заново и другими глазами. Теперь его тексты предстали как призывы к тотальному, идеологическому, нравственному, экономическому и политическому насилию. Перечитывая том за томом все сочинения основателя большевистской партии и Советского государства, я ужаснулся. Не Сталин, не кто-либо иной, а именно Ленин был зачинателем массового террора во всех областях жизни, основателем тоталитарной системы. Сталин был лишь верным последователем вождя большевизма, с удесятеренной энергией осуществлявшим его предначертания.
Полагаю, что эта книга вобрала в себя все материалы о ленинских идеях насилия и террора, которые сейчас доступны. Вместе с тем она не может претендовать на последнее слово. Когда в результате публикации всех, ранее скрывавшихся в подземельях архивов ленинских документов юристы, философы и историки получат полную возможность
С. 318
исследовать и описать историю организации Лениным государственного террора и создания тоталитарного государства, моя работа будет дополнена, а некоторые ее положения, возможно, будут уточнены.
Еще недавно теоретики и убежденные последователи социализма утверждали, что XX век будет веком ленинизма, большевизма. К началу восьмидесятых годов их пыл поостыл, и они выдвинули новую версию: торжество социализма и коммунизма отодвигается на более позднее время, буржуазный строй оказался живучим, оказался орешком, который не так-то легко разгрызть, и «похоронить капитализм» не удалось. Ленинская коммунистическая идея была опровергнута не только в СССР, но и в других странах и на различных континентах. Засверкало солнце разума, и рассеялся мираж. Ленинский режим, режим сталинизма и постсталинизма позорно пали, доказав со страшной очевидностью свою противоестественность и тленность.
Народы соотнесли свое настоящее с ленинским прошлым, с мраком насилия и террора. Спали шоры, прозревают слепые. Рука бойцов колоть устала.
Думается, что люди, которые прежде неправильно понимали большевизм и пропагандировали его, должны, просто обязаны писать об идеях Ленина и его деятельности правду, которую они, пусть и с большим опозданием, узнали.
Нам всем, особенно поколениям, прежде исповедавшим ленинизм, следует сделать тяжелые усилия нравственного порядка – понять лжепророков, осудить себя за служение им и в меру своих сил и возможностей сказать о них правду. Конечно, трудно расстаться с мыслями, которые десятилетиями владели нами. Но если уж мы поняли, что прежние наши воззрения были не истинны, мы просто обязаны пожертвовать ими, чтобы обрести себя.
Э.Л. Розин
Доктор юридических наук, профессор. Родился в 1923 году в г. Царицыне.
Свою научную и педагогическую жизнь провел во Всесоюзном юридическом заочном институте и в Московском юридическом институте, где прошел путь от ассистента до профессора. Длительное время заведовал кафедрой теории государства и права.
Опубликовал более двухсот работ, главным образом по проблемам формирования государственно-правовых взглядов молодого Маркса. Один из ведущих специалистов в области теоретического наследия Маркса. Известен как исследователь ряда проблем истории политических и правовых учений.
Данная книга, как и другие труды автора – «Священное писание большевизма» и «Ленин – организатор государственного террора», является результатом радикального, трудного и болезненного переосмысления марксистского учения о государстве, особенно в его ленинской интерпретации, и служит также предостережением будущим поколениям ученых – государствоведов и широких масс об опасности возрождения ленинского тоталитаризма и государственного террора.
Труд не был завершен. В июле 1994 года его жизненный путь был прерван тяжелой болезнью. Однако объем уже проделанной работы позволил редакторам довести ее до настоящей публикации.
5.000